Читаем без скачивания Карл Смелый - Вальтер Скотт

— В несчастье! — повторил герцог. — Да, действительно, в ужасном, невыносимом несчастье. Недавно еще был я Карл Бургундский, называемый Смелым, а теперь я два раза разбит этими бродягами, германскими мужиками; знамя мое захвачено, кавалерия моя обращена в бегство, лагерь мой дважды разграблен, а похищенное в нем стоило дороже, чем вся Швейцария; меня самого преследовали как оленя или как дикую козу! Наивеличайшая адская злоба никогда бы не могла собрать больше позора на герцогскую главу!

— Напротив, государь, — сказал Оксфорд, — это небесное испытание, требующее терпения и твердости духа. Самый храбрый и самый ловкий рыцарь может быть выбит из седла; но тот трус, кто станет валяться по земле после того, как это с ним случилось.

— Трус!.. говоришь ты?.. — вскричал герцог, несколько опомнясь при этом грубом выражении. — Уйдите и не показывайтесь, пока вас не потребуют…

— Чего, я думаю, не случится, пока, ваше высочество, не скинете с себя этот наряд и не оденетесь приличным образом, — сказал граф хладнокровно.

— Что вы под этим разумеете, граф? Вы забываетесь.

— Если это так, государь, то обстоятельства меня к этому принудили. Я могу сожалеть о павшем величии, но не в состоянии уважать того, кто сам себя бесчестит, уступая, подобно слабому ребенку, ударам злой судьбы.

— А кто ты сам, осмеливающийся говорить со мной таким образом? — воскликнул Карл, вполне очнувшись и отдавшись всей свойственной ему гордости и гневу. — Ты сам не более как бедный изгнанник и смеешь, войдя ко мне без позволения, делать мне подобные упреки!

— Что касается меня, — сказал Оксфорд, — то я, действительно, как вы говорите, бедный изгнанник, однако я не стыжусь моей судьбы, доказывающей непоколебимую верность моему государю и его наследникам. Но могу ли я узнать герцога Бургундского в угрюмом затворнике, не имеющем другой стражи, кроме буйной, вышедшей из повиновения толпы солдат, страшных только для его друзей; могу ли я признать герцога Карла Смелого в монархе, у которого государственный совет парализован, потому что сам герцог в нем не присутствует; в довершение всего сам герцог, подобно раненому в берлоге волку, прячется в мрачном замке, готовом отворить ворота при первом звуке швейцарского рога, потому что некому защищать его. Могу ли я, наконец, узнать герцога Карла Смелого в том, кто отринул свой рыцарский меч, не защищается им и не может даже благородно умереть, как затравленный олень, а предпочитает быть задушенным подобно лисице.

— Смерть и ад! — вскричал громовым голосом герцог, скосив глаза туда, где должен был висеть меч, и заметив, что он без оружия. — Счастлив ты, что при мне нет меча, а то тебе не удалось бы похвастать, что дерзость твоя осталась ненаказанной. — Конте! Уличи во лжи этого господина. Скажи, в повиновении ли и в порядке мои солдаты?

— Государь, — отвечал Конте, — у вас еще довольно многочисленное войско, но мне кажется, что оно уже не в том порядке и подчиненности, как это было прежде.

— Вижу, вижу, — сказал герцог, — что вы все ленивцы и жалкие советники. Послушайте, господин Конте, к чему же годны вы и все прочие, получившие от меня огромные земли и поместья, если я не могу слечь в постель без того, чтобы войска мои не пришли в такой позорный беспорядок, что я подвергаюсь презрению и упрекам всякого нищего чужестранца?

— Государь, — возразил Конте, — мы делали все, что могли. Но ваше высочество сами изволили приучить ваших наемных военачальников и предводителей ваших вольных дружин принимать приказания только из ваших собственных уст или рук. Они громко требуют жалованья, а казначей не дает им его без повеления вашего высочества, отговариваясь тем, что это может стоить ему головы; и они не слушают ни приказов, ни увещаний от нас или от тех, которые составляют ваш совет.

Герцог горько улыбнулся, но очевидно было, что этот упрек ему даже польстил.

— А! — сказал он. — Один только Карл Бургундский может ездить ка своих диких лошадях и управлять своими необузданными войсками. Слушай, Конте, завтра я сделаю смотр моим войскам и прощаю прошлые беспорядки! Жалованье будет выдано, но беда тому, кто меня слишком рассердит! Прикажи, чтобы мне принесли платье и оружие. Я получил урок (прибавил он, бросив угрюмый взгляд на Оксфорда) и не хочу еще раз подвергаться обиде, не имея средств отомстить за нее. Ступайте оба вон! Ты, Конте, пошли ко мне моего казначея со счетами и, Боже его сохрани, если я найду их не в порядке.

Граф Оксфорд и Конте почтительно поклонились герцогу и направились к выходу, но дверь еще не успела за ними затвориться, как герцог вдруг вскричал:

— Лорд Оксфорд! еще на одно слово. Где вы учились лечить? Верно, в вашем знаменитом университете? Средство ваше удивительно как подействовало. Однако, доктор Филипсон, оно могло стоить тебе жизни.

— Я никогда не дорожил моей жизнью, когда дело шло о том, чтобы помочь моему другу.

— Ты истинный друг, — сказал Карл, — и друг неустрашимый. Но иди… Я ужасно взволнован — ты подверг меня жестокому испытанию. Завтра мы с тобой поговорим обстоятельнее, а до тех пор я прощаю тебе твои речи и уважаю тебя.

Граф Оксфорд возвратился в залу совета, где все бургундские вельможи, узнав от Конте о происшедшем, собрались вокруг графа, чтобы поздравить его с успехом и выразить ему свою признательность.

С возвращением энергии к Карлу все кругом него пришло в движение, и порядок в войсках быстро восстановился.

На другой день Карл произвел смотр своим отрядам, предписал новый набор, сделал разные распоряжения по армии и исправил упущения против воинской службы строгими приказами, подкрепленными несколькими заслуженными наказаниями (из которых кампо-бассовым итальянцам досталась добрая часть); солдаты все это перенесли терпеливо, тем более что они получили свое жалованье, достаточное для того, чтобы привязать их к знаменам, под которыми они служили.

Вместе с тем герцог, уважив мнение своего совета, согласился учредить собрания государственных чинов в своих различных владениях, удовлетворил различные жалобы и осыпал своих подданных разными милостями, в которых он до тех пор отказывал; этим он вновь приобрел часть любви своих подданных, которой он совсем было лишился вследствие своей опрометчивости.

ГЛАВА XXXV

Победитель в своем стане, король на своем троне, прелат у алтаря, торжественно и благоговейно свершающий бескровную жертву, вот когда они всесильны и приводят в трепет сердца!

С этой минуты деятельность пробудилась при дворе и в стане герцога Бургундского. Он достал денег, набрал вновь солдат и ожидал только достоверных известий о движениях союзников, чтобы выступить в поход. Но, к сожалению, Карл был уже не тот, что прежде. Он не обладал уже тем присутствием духа и той силой ума, которым восхищались все до его поражения. Он все еще был погружен в угрюмую задумчивость, а выходя из нее, предавался ярости. Даже сам граф Оксфорд, казалось, потерял то влияние, которое он имел над ним прежде. Карл, при всей своей к нему признательности и благосклонности, стыдился вспоминать, о том, как английский вельможа был свидетелем его нравственного бессилия и малодушия. Опасаясь, чтобы не стали думать, будто он во всем следует советам лорда Оксфорда, он часто отвергал их единственно с тем, чтобы только показать свою независимость.

Кампо-Бассо всеми силами старался поддержать в герцоге такое неприязненное расположение духа. Этот хитрый предатель, видя, что могущество Карла клонится к закату, решился этому содействовать в надежде на участие в добыче. Он считал Оксфорда одним из умнейших друзей и советников герцога; и подозревая, что англичанин проник в его вероломные замыслы, он столько же его ненавидел, сколько и боялся. Кроме того, желая чем-нибудь прикрасить, даже в собственных своих глазах, замышляемую им ужасную измену, он подчеркивал, что сильно негодует на герцога за наказание, наложенное им недавно на некоторых грабителей из его итальянской шайки. Он думал, что они были наказаны по совету Оксфорда и что эта мера была принята с тем, чтобы открыть, не мародерствовали ли эти итальянцы с ведома своего начальника. Таким образом, считая Оксфорда своим врагом, Кампо-Бассо скоро бы нашел средства от него избавиться, если бы граф, со своей стороны, не счел благоразумным принять некоторые меры предосторожности и если бы фландрские и бургундские вельможи, любившие его по тем же самым причинам, по которым итальянец его ненавидел, не заботились о его безопасности с такой бдительностью, о которой он и сам не знал, но которая, конечно, спасла ему жизнь.

Нельзя было предполагать, что Ферранд Лотарингский замедлит воспользоваться своей победой, но союзные швейцарцы, составлявшие главные его силы, настаивали на том, чтобы первые военные действия начались в Савойе и в Вальдском кантоне, где бургундские войска занимали многие города, отбить которые было нелегко, несмотря на то, что они и не получали ниоткуда помощи. Притом же, так как швейцарцы, подобно большей части тогдашних войск, представляли собой народное ополчение, то многие из них разошлись по домам для сбора жатвы. Таким образом, Ферранд со всем жаром юного рыцаря, стремившийся воспользоваться своими успехами, не мог, однако, совершить никакого движения вперед до декабря месяца 1476 года.