Читаем без скачивания Большая Засада - Жоржи Амаду

С подножия холма слышались крики ребятни, укладывавшей пожитки в телегу. Пеба пришел сказать, что все готово к отъезду. Капитан спустился вместе с Зилдой, чтобы благословить детей. Зилда протянула к нему кончики пальцев, их руки соприкоснулись, и Натариу характерным для него жестом погладил лицо жены.

Утро в Большой Засаде было ясным и солнечным, окутанным покровом мира. Звуки были все те же, ветерок морщил поверхность воды, женщины, напевая, стирали белье, свиньи выискивали гнилые плоды под деревом жака. Фадул стоял в дверях магазина, Дурвалину вытаскивал воду из колодца, слышались удары молота из кузницы Каштора Абдуима. Приближались Бернарда и Корока, чтобы пожелать Зилде доброго пути и поцеловать Наду.

На кладбище стало одной могилой больше. Это была неглубокая яма, как и прочие. Здесь похоронили Алтамиранду, который растил коз и свиней. Неподалеку от Сау — ему бы это понравилось.

В тот же день, после наступления сумерек, голые из-за жары, капитан Натариу да Фонсека и Бернарда, его крестница, его зазноба, лежали, наслаждаясь, в постели, когда услышали, как кто-то открывает дверную защелку на входе в деревянный домик. Должно быть, это Корока возвращается с того берега реки, куда ходила навестить сию Ванже. Решив, что так и есть, капитан продолжил нежиться, но Бернарда усомнилась и испуганно выскользнула из-под него. С тех пор как пришли те типы и перебили свиней, ей было как-то неспокойно, ее мучили предчувствия, и на сердце было тяжело.

Из тени выделился силуэт. Человек направлялся к ним и кричал:

— Настал день твоей смерти, Натариу да Фонсека, хренов ты капитан!

Он целился в капитана, но выстрел приняла на себя Бернарда, внезапно вскочив и загородив собою крестного. Пуля попала ей в левую грудь, и она упала на Натариу.

В то же мгновение пуля, летевшая со стороны двери, повалила убийцу. Негр Эшпиридау появился в сумерках, но в комнату не вошел, оставшись стоять в передней. Бернарда умирала на руках крестного, как и предсказала цыганка в тот далекий день, гадая ей по руке.

— Любовь моя… — прошептала она, в то время как из груди и изо рта у нее хлестала кровь. В первый раз в жизни она говорила ему «любовь моя». Он был единственной любовью ее жизни… Она повторила еще раз, пока голос не затих: — Любовь моя…

Кровь Бернарды заливала грудь Натариу, стекала по животу и бедрам. Он поднял ее на руках, положил на кровать и накрыл простыней. Лицо окаменело, челюсти сжались, глаза стали мутными, губы превратились в лезвие ножа. На минуту он замер перед телом крестницы. Было жалко и страшно.

— Далвину. Помнишь такого? — сказал негр Эшпиридау, пиная труп ногой.

Натариу очень хорошо помнил этого белобрысого, одного из многих, кто поклялся убить его в те давние неспокойные времена. Они столкнулись, когда тот был наемником полковника Далтона Мелу из Феррадаса, а Натариу охранял полковника Боавентуру. Кроме того, в борделе в Итабуне между ними произошла ссора из-за женщины, но продолжения не последовало Далвину был пьян и едва держался на ногах. Язык отяжелел от кашасы, и он ограничился пустыми угрозами и клятвами мести. Одна из проституток увела его с собой в постель.

Белобрысый, с волосами, подстриженными щеточкой, на подбородке красный шрам — сувенир от перестрелки. Далвину метко стрелял, и ему приписывали множество убийств, совершенных в засадах для разных заказчиков. Когда полковник Далтон откинул копыта, пав жертвой лихорадки, той самой, что не щадила даже обезьян, Далвину стал вольным стрелком, отдавая внаем свое оружие и свою меткость тому, кто предлагал работу и деньги. Потом он исчез, и все посчитали, что сгинул в сертане Жекие, откуда пришел и куда вернулся. И вот бандит внезапно воскрес, чтобы появиться в Большой Засаде полным решимости убрать Натариу. Трудно поверить, что причиной тому были старые угрозы, эдакая запоздалая месть. Его наняли, чтобы он выполнил работу, нанял кто-то, кто хорошо знал селение и привычки капитана, его дела и любовные истории.

— Такараш полон жагунсо, каждый день из Итабуны приходит новый отряд, — продолжил Эшпиридау. — Если хочешь знать зачем, то я тебе скажу — чтобы напасть на Большую Засаду.

Ему показался странным такой приток уголовников на станции в Такараше, и Эшпиридау постарался узнать причину этого странного совпадения. Давненько не собиралось вместе столько головорезов без видимой причины — среди полковников воцарился мир, землю поделили между собой сильнейшие, в политике все шло спокойно, до выборов было еще далеко. Делать негру было особенно нечего, разве что восхищаться познаниями дочери — учительницы Антонии. Глядя, как она, стоя у черной доски, учит счету детишек, он чувствовал, как сердце его наполняется гордостью, а рот расплывается в улыбке, обнажая беззубые десны. Тогда Эшпиридау порыскал в поисках информации. Почему в Такараше собралось так много наемников, за многими из которых тянется заслуженная пугающая слава? Все вооружены до зубов, и денег в карманах предостаточно — кашаса в борделях лилась рекой.

Большинство громил толком ничего не знали, помимо переданного через сержанта Ориженеша приглашения поучаствовать в одном дельце, которое сулило хороший заработок, с гарантированным грабежом и трофеями, а также перспективами попасть в военную полицию, в зависимости от поведения каждого конкретного наемника. Служба в военной полиции, дающая право на форму и безнаказанность, была самой большой мечтой безработных жагунсо. В Такараше, который был местом общего сбора, они должны были получить указания, когда придет момент.

Но некоторые знали чуть больше, и Большая Засада время от времени всплывала в разговоре. Далвину, устроив грандиозную попойку в борделе Мары, что в переулке Валса, хвастливый, да еще и пьяный, похвалялся, будто ему дали особое поручение необычайной важности, которое будет предварять выдвижение отряда жагунсо. Приятное задание, потому что позволит ему расквитаться за старую обиду.

Наконец оказалось упомянуто имя капитана, и с этого момента Эшпиридау больше не терял наемника из виду. Он шел за ним по пятам, издалека проследил за встречей Далвину с капралом Шику Ронколью, уполномоченным полиции Итабуны, приехавшим на поезде. На почтительном расстоянии, чтобы его не заметили, Эшпиридау шел за наемником, когда тот направился в Большую Засаду. Остальное друг Натариу знает сам.

Негр сожалел лишь о том, что не выстрелил раньше этого несчастного, предотвратив смерть Бернарды. Но, стоя у двери, он плохо видел, что творилось в комнате, погруженной в ночную тьму. Мужчина боялся попасть в девушку или в Натариу и смог выпустить пулю только при свете выстрела Далвину. Как жалко, что Бернарда погибла, — она была самой красивой проституткой на просторах долины Змеиной реки, никто не мог с ней сравниться — просто картинка из календаря.

Жасинта, уже давно называемая Корокой, внезапно показалась маленькой, дряхлой, беспомощной старушонкой, будто возраст и усталость свалились на нее внезапно. Она сидела на корточках у смертного одра Бернарды и глядела ей в лицо. Смертный одр — походная койка, где красавица столько лет промышляла проституцией и все эти годы принадлежала лишь одному мужчине — своему крестному.

Дважды кума. Первый раз она стала кумой, когда приняла ее роды, а второй раз — окрестив ребенка на алтаре святой миссии. Больше, чем кума. Бернарда была ей дочерью, потому что, когда они встретились в Большой Засаде и Корока удочерила ее, та была всего лишь исстрадавшимся ребенком: девственности ее лишил отец, мать была прикована к постели. Даже будь Бернарда ее родной дочерью, выношенной в утробе, Корока не могла бы любить ее больше.

За все эти годы, прожитые бок о бок в деревянном домике, построенном по приказу капитана Натариу да Фонсеки, они не сказали друг другу ни единого дурного слова, не было между ними ни единой ссоры или размолвки, даже тень недоверия ни разу не проскользнула. Боже правый, что же теперь будет? Корока покачала головой, не желая думать об этом.

Она не думала ни о чем, не вспоминала прошлое — события, разговоры, планы, веселые и грустные часы, опасности, мечты и праздники. Она была высохшая и опустошенная, будто ударами кинжала ей вырвали сердце и кишки. Корока омыла тело Бернарды, одела, расчесала распушенные волосы, вдела в уши серьги, которые подарил ей крестный.

Понемногу народ подтягивался на бдение. Проститутки в знак траура «закрыли корзинки».

Молчанием своим я говорю вам, друзья и подруги: в прежние времена на этой земле грапиуна, где растет какао, на самой прекрасной земле из всех, что можно возделывать в этом мире, данное слово имело цену, договор уважали, и не нужно было ставить печать на бумагу или предъявлять документ. Граждане — богатые и бедные, полковники и жагунсо — одинаково понимали, что есть верность и уважение, честь и достоинство. А за предательство платили жизнью.