С 1898 по 1917 г. кружок издавал «протоколы заседаний и сообщений». Администрация разными способами его поддерживала.
При всем том исламские архитектурные памятники находились в плачевном состоянии. Сами мусульмане относились к ним без всякого уважения – растаскивали на кирпичи. Распорядители вакуфных фондов жадничали и не давали денег на реставрацию.
Русская администрация боролась с самовольными разрушителями, принимая жесткие постановления, угрожающие уголовной ответственностью. Власти боролись и с заезжими из «цивилизованных» стран охотниками за древностями – агентами различных европейских музеев, которые скупали ценные артефакты и в большом числе вывозили их за рубеж. В начале XX в. из мавзолея Гур-эмир была выкрадена и тайно вывезена плита с «надписью о Тамерлане». Позже она была обнаружена в экспозиции Берлинского музея. Распродажей родных древностей занимались сами их хранители.
Российское правительство было встревожено расхищением и разорением памятников исламской старины в Туркестане. Министры внутренних дел издавали циркуляры, запрещавшие любые работы на исламских исторических памятниках. В дела о сохранении исторических памятников вмешались первые лица российского правительства С.Ю. Витте и П.А. Столыпин, а также оба последних Императора Александр III и Николай II. На суд Николая II было предоставлено дело о снятии изразцов с мазара (гробницы святого) Шах-и-Зинд, чтобы поместить их в музее Центрального училища технического рисования. Возник межведомственный спор, в котором участвовали высокопоставленные лица, в том числе туркестанский генерал-губернатор (он был против) и поддержавший его военный министр А.Н. Куропаткин. Дело дошло до Императора Николая II, который на представленном докладе начертал: «Совершенно одобряю мнение туркестанского генерал-губернатора». Изразцы остались на своем месте.
В 90-х гг. XIX в. по инициативе С.Ю. Витте русские художники П.П. Покрышкин, С.М. Дудин и известный востоковед Н.И. Веселовский выполнили очень большую и полезную работу. Работая в 1895 г. в Самарканде, экспедиция изучала и зарисовывала самаркандские архитектурные памятники. Материал был собран богатейший, но на издание этой бесценной коллекции не хватало средств. Ученые активно ходатайствовали, и в 1899 г. правительство выделило 13 тысяч рублей на издание «Описания самаркандских мечетей». В 1905 г. вышел альбом о мавзолее Гур-эмир. Получил поддержку туркестанский энтузиаст В.Л. Вяткин, долго и серьезно, на свой страх и риск, изучавший исламские памятники Средней Азии. Значительную роль в оказании помощи ученым и художникам сыграл Русский комитет для изучения Средней и Восточной Азии в историческом, археологическом, лингвистическом и этнографическом отношениях. Основанный в 1902 г. комитет выделил 1000 рублей Туркестанскому кружку любителей археологии для изучения конкретных исламских древностей в регионе. От комитета художник С.М. Дудин получил 400 рублей для завершения работы над рисунками самаркандских «исторических» мечетей. Комитет принимал деятельное участие в организации различных экспедиций, имевших целью тщательное изучение исламских древностей Туркестанского края.
Российское правительство, подталкиваемое ученой и художественной общественностью, со скрипом выделяло средства на реставрацию и сохранение мусульманских памятников в Средней Азии, испытывая постоянную нехватку средств – слишком велики были свои расходы: строительство протяженных железных дорог, война, революция и т. п. К тому же в Петербурге находились люди, которые не считали нужным заниматься исламскими культовыми зданиями – памятниками с тем, чтобы ослабить влияние ислама в регионе. Умные члены российского правительства категорически отвергли такое мнение. П.А. Столыпин неоднократно указывал (как председатель Совета министров) военному министру, что его ведомство, в ведении которого находился Туркестанский край, а значит и памятники старины, устранилось от забот по сохранению этих объектов. После такого «замечания» Военное министерство выступило с различными проектами. Дело двигалось небыстро, шла переписка между ведомствами, уже был убит П.А. Столыпин. Только в 1912 г. Императорская археологическая комиссия представила доклад о состоянии туркестанских древностей, в котором делался вывод, что некоторые из них, например мечеть Биби-ханым, уже безвозвратно утрачены. Комиссия предполагала спасти то, что еще подлежало восстановлению. В качестве таких памятников предлагались: Гур-эмир, Шах-и-Зинд, некоторые «загородные» мечети Самарканда, медресе Тиля-Кори, медресе Шир-Дор, медресе Улугбек, а также еще несколько других. Комиссия запросила сразу довольно большую сумму, чтобы можно было вести реставрационные работы без спешки, равномерно, осторожно и серьезно. После долгих обсуждений и согласований в многочисленных инстанциях решено было выделять на нужды реставрации по 10 тысяч рублей ежегодно, но началась Первая мировая война, затем случилось в 1916 г. антирусское восстание, а затем наступил 1917 г. Полномасштабная реставрация фактически не начиналась, хотя усилиями русских энтузиастов, действовавших небольшими средствами, немало древних строений было сохранено, хотя и не реставрировано по полной программе.
Губительными для древних памятников Средней Азии были частые землетрясения, и особенно разрушительное 1907 г. Возмутительно безразличным к судьбе своих святынь было отношение вакуфных распорядителей и хранителей памятников исламской культуры.
П.П. Литвинов в своей работе, написанной на основе архивных материалов Узбекистана, Казахстана и Киргизии, делает абсолютно справедливое заключение:
«Заслугой российского правительства следует считать, что оно не допустило полного разрушения исламских исторических памятников, что могло бы случиться, если бы правительство придерживалось и по отношению к ним принципов политики игнорирования и невмешательства, так как само мусульманское население относилось индифферентно к состоянию своих религиозных архитектурных ценностей, а мусульманское духовенство держалось за вакуфные доходы, нимало не заботясь о том, чтобы использовать их для поддержания и сохранения памятников своей конфессиональной культуры.
Российское правительство проявило исключительную терпимость к вероисповедным правам мусульманского населения Туркестана… предоставив мусульманам право открывать то количество мечетей, которое они хотели иметь»[558].
* * *
Американец Ю. Скайлер, автор двухтомного сочинения о Туркестане, после длительного пребывания в крае в 70-х гг. XIX в. констатировал весьма категорично и совершенно справедливо: «Образование в Средней Азии повсеместно только религиозное»[559]. После присоединения Средней Азии к России новые власти обнаружили здесь полное отсутствие каких-либо форм светского образования, что создавало огромную трудность для внедрения через систему образования принципов российской «гражданственности» (как тогда выражались официальные лица) и русского образа жизни. С утверждением в крае российской власти начали появляться новые формы образования мусульман, так называемые русско-туземные, а также новометодные школы. Но последние не были чисто конфессиональными образовательными учреждениями ислама и не признавались таковыми ни мусульманским духовенством, ни мусульманским населением.
Самым важным звеном мусульманского образования Средней Азии были мектебы, которые, пользуясь нынешней терминологией, можно отнести к разряду средних учебных заведений, так как существовали и более низшие ступени (школы) мусульманского обучения — кара-хана и даляиль-хана. Эти учебные заведения были немногочисленны, зато мектебов в предреволюционные годы в Туркестане насчитывалось свыше семи тысяч – это означало, что в этом регионе было сосредоточено около 70 процентов всех училищ такого типа. Основная масса туркестанских мектебов функционировала при мечетях.
Большинство дореволюционных авторов, посещавших Среднюю Азию, сходились во мнении, что мусульманская религиозная школа пребывает в состоянии глубокого сна и не менялась в течение столетий. Выпускники этих школ выходили из их стен фактически неграмотными людьми. Нынешние патриотически настроенные ученые независимых стран Центральной Азии склонны преувеличивать уровень грамотности местного населения. В начале большевистской эры местные революционеры оценивали процент грамотных среди соотечественников как 1,5–2 процента[560]. Новые историки-патриоты увеличивают число грамотных (без серьезных доводов) в десять раз. Вот как это получается у Ф. Исхакова: «По нашим подсчетам, среди коренного населения (казахи, каракалпаки, кыргызы, таджики, туркмены, узбеки) доля грамотных составляла 15–16 процентов. При этом удельный вес грамотных среди сельского населения местных национальностей Туркестана был почти на три пункта выше соответствующего показателя по России»[561].
