Теперь, когда вам известно, что эти двое не любили друг друга и даже не помышляли об этом, следует сказать, что их родители как раз желали, рассчитывали, а быть может, и имели свой интерес в том, чтобы их дети полюбили друг друга и поженились. Однако родители полагают, а господь располагает. Комендадор [104] Агиар, отец бакалавра, особенно настаивал на женитьбе, потому что хотел, чтобы сын занялся политикой, а сделать это, как ему казалось, много проще, стань его сын зятем дезембаргадора, весьма активного члена одной из партий и в тот момент депутата генеральной ассамблеи.
В свою очередь дезембаргадор полагал, что его дочери неплохо бы получить свою долю в богатом наследстве, которое должно было перейти к сыну комендадора после смерти отца.
Какая жалость, что эти двое — надежда своих родителей — разрушали все планы, глядя друг на друга с полным равнодушием. Семьи часто обменивались визитами, сходясь то на вечеринки, то на праздники, однако ни Жоан, ни Серафина не делали даже шага навстречу друг другу. Нужно было срочно принимать меры, и комендадор решил разузнать, что у сына на уме.
— Жоан, — начал как-то воскресным вечером отец, оставшись после чая в кабинете с сыном наедине, — ты никогда не думал посвятить себя политике?
— Что ты! Избави бог! — испуганно отвечал бакалавр. — Чего ради мне думать о политике?
— Ради того же, что и все…
— Но у меня нет призвания.
— Появится.
Жоан улыбнулся.
Отец продолжал:
— Я неспроста спросил тебя об этом. Один человек задал мне этот вопрос, и я вынужден был промолчать, имея в виду одно весьма важное обстоятельство.
— Какое же?
— Мне сказали, что ты часто бываешь на лекциях и собраниях вместе с дезембаргадором.
— А как же иначе — ведь мы дружим домами.
— И я так ответил. Того, кто спрашивал, похоже, убедил мой ответ, но, как видно, он имел в виду другое…
Бакалавр выжидательно глядел на отца, а тот раскуривал сигару.
— Он предположил, — продолжал комендадор, пуская дым, — что ты ходишь… я хочу сказать… что ты надеешься… одним словом, что ты влюблен.
— Влюблен?
— Вот именно.
— В дезембаргадора?
— Ну и шутник! В дочку дезембаргадора.
Жоан Агиар расхохотался. Отец засмеялся тоже, хотя это был скорее не смех, а гримаса.
Воцарилось молчание.
— Однако что тут смешного? — спросил комендадор. — Ведь даже дети влюбляются. А тебе пора жениться, ей — выходить замуж. Наши семьи общаются. Вы часто бываете вместе. Стоит ли удивляться, что посторонний человек мог сделать такое предположение?
— Ты прав, но все это не так.
— Тем лучше… или — тем хуже.
— Хуже?
— Проказник! — продолжал отец шутливым тоном. — Может, ты считаешь, что она засиделась? Если ты хочешь знать мое мнение, то из девиц нашего круга ни одна не может с нею сравниться.
— Даже так?
— А разве нет?
— Я этого не нахожу.
— Ты полагаешь, что она…
— Нет, она очень красива, у нее множество достоинств, однако я не считаю ее самой красивой и самой достойной из всех, кого мы знаем…
— Назови мне любую другую…
— Ну, их много!
— Назови хоть одну.
— Сесилия, например, Сесилия Родригес, на мой взгляд, гораздо красивее.
— Да она просто кривляка!
— Папа! — воскликнул Жоан Агиар таким оскорбленным тоном, что комендадор застыл от изумления.
— Что такое? — спросил он.
Жоан Агиар не ответил. Комендадор наморщил лоб и вопросительно взглянул на молчавшего сына. Он прочел, нет, скорее угадал нечто катастрофическое; катастрофическое, поймите меня правильно, для его брачно-политических или политико-брачных, не знаю, как лучше, интересов.
— Надо ли это понимать так, что… — начал было комендадор.
— Что я ее люблю? — насмешливо перебил его сын.
— Я не это хотел тебя спросить, — возразил комендадор (хотя именно это он и собирался спросить), — но раз ты сам коснулся этого вопроса, то будет неплохо, если ты скажешь мне…
— Правду?
— Чистейшую правду.
— Я люблю ее, она любит меня, и, пользуясь этим случаем, я хочу, папа…
— Не продолжай, Жоан.
Бакалавр испуганно умолк.
— Ты хочешь жениться, не так ли? Неужели ты сам не видишь, что это невозможно? Я не хочу сказать, что это невозможно вообще: всякое случается на этом свете, если того требует природа. Но ведь у общества свои законы, которые мы не должны нарушать, а согласно этим законам такая женитьба невозможна.
— Невозможна!
— Ты принесешь невесте в дар мое имущество, свой диплом бакалавра и карьеру. А что даст тебе она? Даже красоту и ту — нет, потому что ты один считаешь ее красивой. Кроме того, и это главное, у ее семьи дурная слава.
— Клевета!
— Пусть так, но эту клевету повторяют, в нее верят, а поскольку ты не сможешь накануне свадьбы открыто опровергнуть то, что говорят, и доказать, что всё это неправда, то клевета так и останется неразоблаченной.
Бакалавр впервые говорил с отцом о том, что его мучило. Слушая доводы отца, он не сразу нашелся, что сказать, и лишь прерывал его речь восклицаниями. Комендадор продолжал в том же духе и в заключение выразил надежду, что сын не доставит ему тяжкого разочарования под конец жизни.
— Почему ты не увлекся дочерью дезембаргадора или любой другой того же круга? Сесилии никогда не бывать моей невесткой. Разумеется, она может выйти за тебя замуж, но тогда ты мне больше не сын.
Жоан Агиар не знал, что ответить. Но даже если бы и знал, то не сумел бы этого сделать, потому что, когда он собрался с мыслями, отец уже вышел.
Бакалавр пошел к себе в комнату.
II
Там Жоан Агиар дал волю досаде и раздражению и пообещал себе самому, что женится на прекрасной Сесилии, пусть даже наперекор отцовской воле. Ведь ее любовь стала для него жизненно необходимой… Стоило, однако, бедному влюбленному прийти к такому решению, как он тут же утратил желание бороться. Борьба, как видно, была ненавистна и ему, и его отцу, во всяком случае, не сулила радости им обоим. Слова отца о семье его возлюбленной произвели впечатление на Жоана Агиара, однако он решил, что, даже если эти сплетни правда, они не имеют отношения к прекрасной Сесилии, чьи моральные качества выше всяких похвал.
Ночь прошла в этих и других размышлениях, наконец бакалавр уснул, а наутро неожиданно пришедшая мысль рассеяла дурное настроение, владевшее им накануне.
— Все можно преодолеть, — сказал он, — нужно только не изменять себе.
Заговорив с сыном, комендадор, наверно, сделал самый трудный шаг; когда же понятная неловкость от разговора прошла, дело с женитьбой стало день ото дня продвигаться вперед. Визиты в дом дезембаргадора участились; частыми стали и посещения дома комендадора. Молодые люди были принуждены постоянно видеть друг друга; причем если Жоан Агиар казался равнодушным, то Серафина явно была с ним холодна. Они не утратили былого взаимного уважения; однако положение, в которое их поставили родители, отвращало их друг от друга, и скрывать это отвращение не помогала даже учтивость.
Тем временем, дорогая читательница, дезембаргадор сделал дочери такое же внушение, что и комендадор сыну. Достоинства бакалавра были подчеркнуты в высшей степени умело; на денежные мотивы замужества, или, лучше сказать, на его выгодность, только намекнули, и так, чтоб перед глазами молодой девушки предстало блестящее будущее, жемчуга и кареты.
К несчастью (все было против двух отцов), сердце Серафины, как и Жоана Агиара, было занято: Серафина любила другого. Сказать об этом отцу она не осмелилась, а матери призналась. Мать не одобрила, но и не отвергла ее выбора, потому что во всем полагалась на мужа, которому и рассказала о признании дочери.
— Это просто безумие, — воскликнул дезембаргадор. — У этого молодого человека (избранника) доброе сердце, отличная карьера, но для него карьера прежде всего, и потом… мне кажется, он несколько легкомыслен.
Серафина долго плакала, узнав мнение отца, однако тот ничего не узнал про эти слезы, а если бы и узнал, то все равно не изменил бы своего намерения. Ведь, принимая решение, серьезный человек не должен его менять из-за каких-то женских слез и тем самым ставить себя в смешное положение. К тому же упорство — это свидетельство характера, а дезембаргадор был и хотел быть человеком с характером. Из этого следует, что Серафина плакала понапрасну и что, только преступив законы послушания, могла она осуществить то, к чему влекло ее сердце.
Как же она поступила? Решила выждать.
— Когда отец увидит мое постоянство, — думала Серафина, — он согласится выдать меня за того, кого я люблю.
Сказав это, она стала вспоминать подруг, с которыми случилось то же самое и которые терпением и упорством одолели родителей. Чужой пример вдохновил ее; она решила быть стойкой.
