от движения («Я молодая лошадь», – говорит Ганс, носясь перед домом), но, так как двигательное удовольствие включает в себя импульс коитуса, невроз его ограничивает, а лошадь возводится в символ ужаса. Похоже на то, что вытесненным влечениям в неврозе не остается ничего, кроме чести доставлять в сознание поводы для тревоги. Но какой бы ясной ни была победа сексуального отвержения в фобии, компромиссная природа болезни все же не допускает того, чтобы вытесненное добилось чего-то другого. Фобия лошади – это все-таки снова препятствие выходу на улицу, и она может служить средством, позволяющим оставаться дома с любимой матерью. В этом победоносно утвердила себя его нежность к матери; любовник из-за фобии цепляется за свой любимый объект, но, разумеется, следит и за тем, чтобы остаться невредимым. В этих обоих воздействиях проявляется истинная природа невротического заболевания.
Недавно А. Адлер в одной богатой идеями работе, из которой я заимствовал термин «скрещение влечения», написал, что тревога возникает в результате подавления влечения, названного им «агрессивным», и во всеобъемлющем синтезе отвел этому влечению главную роль «в жизни и в неврозе». Если бы мы пришли к выводу, что в нашем случае фобии тревогу следует объяснять вытеснением тех агрессивных наклонностей – враждебных в отношении отца и садистских в отношении матери, – то, наверное, мы получили бы блестящее подтверждение воззрения Адлера. И все же я не могу согласиться с этим воззрением, которое считаю вводящим в заблуждение обобщением. Я не могу решиться признать наличие особого агрессивного влечения наряду и на равных правах с известными нам влечениями к самосохранению и сексуальными влечениями[175]. Мне кажется, что Адлер неправомерно гипостазировал общий и непременный характер всех влечений, а именно то «влекущее», напористое в них, что мы можем описать как способность давать толчок двигательной сфере, в некое особое влечение. В таком случае после того, как у других влечений «агрессивным влечением» отбирается отношение к средствам достижения цели, у них не осталось бы ничего, кроме отношения к этой цели; несмотря на всю ненадежность и неясность нашей теории влечений, я хотел бы пока придерживаться привычного представления, которое оставляет за каждым влечением его собственную способность становиться агрессивным, и в обоих влечениях, достигающих у нашего Ганса вытеснения, я бы признал давно известные компоненты сексуального либидо.
3
Прежде чем теперь приступить к предположительно краткому обсуждению того, что можно извлечь ценного из фобии маленького Ганса для детской жизни и детского воспитания в целом, я должен ответить на давно отложенное возражение, которое напоминает нам, что Ганс – невротик, отягощен наследственностью, дегенерат, то есть ненормальный ребенок, и выводы, сделанные на нем, нельзя переносить на других детей. Мне уже заранее огорчительно думать, как все приверженцы учения о «нормальном человеке» будут третировать нашего бедного маленького Ганса, узнав, что у него действительно можно доказать наследственную отягощенность. Его красивой матери, которая стала невротической, пережив конфликт своего девичьего возраста, я тогда оказал помощь, и это даже положило начало моим отношениям с его родителями. Я осмелюсь лишь со всей робостью привести кое-какие доводы в его защиту.
Прежде всего, Ганс совсем не тот, кого после строгого наблюдения можно было бы представить дегенеративным, наследственно предопределенным к нервозности ребенком. Напротив, это физически хорошо развитый, веселый, любезный, с живым умом мальчишка, которому может порадоваться не только его собственный отец. Правда, в его раннем сексуальном развитии не приходится сомневаться, но для правильного суждения у нас нет достаточного сравнительного материала. Так, например, из результатов одного массового исследования, проведенного в Америке, я сделал вывод, что такой же ранний выбор объекта и любовные ощущения у мальчиков встречаются не так уж редко, а из истории детства людей, признанных позднее «великими», известно именно то, что и я склонен думать: раннее сексуальное развитие является редко отсутствующим коррелятом интеллектуального развития и поэтому у одаренных детей оно встречается чаще, чем этого можно было бы ожидать.
Далее, сознаваясь в моей пристрастности к маленькому Гансу, я выставляю как довод, что он – не единственный ребенок, который в тот или иной период своего детства заболевает фобиями. Как известно, эти заболевания встречаются необычайно часто, в том числе и у тех детей, воспитание которых по строгости не оставляет желать ничего большего. Данные дети позднее либо становятся невротическими, либо остаются здоровыми. Их фобии заглушаются в детской комнате, потому что они недоступны лечению и, несомненно, доставляют множество неудобств. Затем в течение месяцев или лет они идут на убыль и кажутся излеченными; какие психические изменения обусловливает подобное излечение, какие изменения характера с ними связаны – этого никто не знает. Если потом однажды принимаешься за психоаналитическое лечение взрослого невротика, который, допустим, заболел только в зрелые годы, то обычно узнаешь, что его невроз связан с той детской тревогой, представляет собой ее продолжение и что, стало быть, начиная с тех детских конфликтов всю жизнь продолжалась непрерывная, но и вместе с тем безмятежная психическая работа, независимо от того, оставался ли постоянным их первый симптом или он отступил под давлением обстоятельств. Поэтому я думаю, что наш Ганс был болен, наверное, не сильнее многих других детей, которых не клеймят как «дегенератов»; но, так как его воспитывали без запугивания, как можно бережнее и с как можно меньшим принуждением, без строгостей и с возможно малым принуждением, его тревога вела себя смелее. Ведь в воспитании детей мы хотим, только чтобы нас оставили в покое, не хотим переживать трудностей – словом, растим послушного ребенка и обращаем очень мало внимания на то, полезен ли для ребенка такой ход развития. Таким образом, я мог бы представить себе, что для нашего Ганса было целительно продуцировать эту фобию, потому, что она направила внимание родителей на неизбежные трудности, которые в процессе культурного воспитания доставляет ребенку преодоление врожденных компонентов влечения, и потому, что это его нарушение повлекла за собой помощь отца. Возможно, теперь у него есть преимущество перед другими детьми из-за того, что он больше не носит в себе того зачатка вытесненных комплексов, который всякий раз должен что-то значить для будущей жизни, который, несомненно, в той или иной степени влечет за собой искажение характера, если не предрасположение к последующему неврозу. Я склонен так думать, но не знаю, разделят ли мое мнение также и многие другие, признает ли мою правоту опыт.
Я должен, однако, спросить: чем повредило Гансу выведение на свет комплексов, не только вытесняемых детьми, но и внушающих страх родителям? Разве мальчик начал серьезно относиться к своим притязаниям на мать или место
