себя по жилистой шее. – Не знаешь, что творится в мире? А кто будет станкостроение и технологии налаживать? Нечерноземье поднимать? Мне помидорами и сыром надо завалить страну. А тут китайцы по-тихому мутят, японцы на Курилы облизываются и делят нашу сайру, Амур с Тимуром что-то не в ладах… А ты мне сказку на ночь почитать принёс?
– Так я же что? Я ничего. К вам академики придут с петицией, а вы уже и в теме. Я только в этом смысле. Они ещё и слова не сказали, а вы им, мол, читал, вопрос понятный, знаю. И мнение имею. И вот вам что, дорогие академики, скажу… Красиво выйдет. Вы же впереди планеты всей. – Помощник отщёлкивает кнопку на клапане и достаёт из кожаной папки книгу. – А тут как раз о том, чтоб первыми затеять общее переустройство. В Таджикистане дети исчезают – знаете?
– Докладывали. Ещё по майским агентурным донесениям.
– Я прочитал, – помощник с жаром стучит пальцем по книге, – и точно знаю: это – китайцы! Видимо, книгу где-то раньше всех достали и теперь проект обкатывают в Таджикистане. В качестве эксперимента. А ну как этот самородок питерский американцам и японцам тоже уже отправил экземпляр?
– Послушай, Николай…
– Я – Олег. – Помощник прыскает в ладонь. – В честь клоуна Попова.
– Нет, теперь ты – Николай.
– В честь Гоголя?
– В честь русского богатыря Валуева. Уж больно ты меня пугаешь.
– Да что вы! Да и в мыслях нет! Чтоб я и – вас… Упаси Господь!
– Не в этом смысле, Коля. Смотрю я на тебя, и оторопь берёт. Как со здоровьем? Может, в Бразилию летал и там на комара нарвался?
– Да нет, здоров.
– Начальству лучше знать – ступай-ка покажись врачам.
Помощник встаёт, берёт книгу и собирается положить её обратно в папку.
– Стоп. – Президент вытягивает руку. – Оставь. Минута будет – посмотрю. Всё самому приходится. Скоро лично штрафы за парковку на «зебре» выписывать начну.
Помощник кладёт книгу на стол. Взгляд его излучает счастье. Боком выходит из кабинета.
Книга лежит на столе, вид её хорош. Цельнокожаный переплёт из зелёного марокена, бинты на корешке. Тиснение блинтом и золотом. Мраморный обрез. В приватном кабинете гаранта конституции, на дубовом столе, она выглядит уместной.
Яснослышащий
Итак, в каждой трагедии непременно должно быть шесть (составных) частей, соответственно чему трагедия обладает теми или другими качествами. Эти части: фабула, характеры, мысли, сценическая обстановка, текст и музыкальная композиция. К средствам воспроизведения относятся две части, к способу воспроизведения одна, к предмету воспроизведения три, и кроме этого – ничего.
Аристотель. Поэтика
Он не верит, что на свете есть что-то, лишённое голоса. Он проникает всюду – утренние зори, лес, туманы, ущелья, горные пики, трепет ночи, лунный свет, – он проникает в них и понимает их тайное желание: они тоже хотят звучать.
Ф. Ницше. Рихард Вагнер в Байрейте
Но главное, что нас сейчас интересует, – это аргумент относительно музыки.
А. Секацкий. Партитура неслышимой музыки
Увертюра
Родители не раз рассказывали, как в шестилетнем возрасте мне в горло вцепилась жуткая ангина – что-то невообразимое, из ряда вон. Полагаю, я был знаком с её хваткой и раньше и уж точно испытывал эту саднящую удавку потом, но тут особый случай. Температура – сорок. Резь в гортани такая, что – ни кашу съесть, ни чаю выпить, ни сглотнуть слюну. Плюс забытьё, горячечный бред и приступы удушья. Вызвали неотложку. Врач настоял на срочной госпитализации, и скорая увезла меня в больницу. Сказали: состояние критическое – вопрос жизни и вечного покоя.
Но дело, собственно, не в ангине. Когда кризис миновал и болезнь отступила, медики, коль скоро угодил к ним в лапы, решили провести обследование моего небольшого организма. Всё было в норме: гемоглобин и сахар, кожные покровы и пищеварение, сердце, щитовидка и надпочечники, нервные реакции и проба Пирке. А вот флюорографический снимок показался подозрительным. Сделали ещё один, после чего назначили ультразвуковое зондирование, благо в больнице проходил обкатку экспериментальный аппарат. Эхограмма, к изумлению врачей, показала в моём теле странное образование размером с перепелиное яйцо, чуть вытянутое и имевшее в верхней трети перетяжку, как рыбий плавательный пузырь. Образование располагалось над диафрагмой, между спинной стенкой пищевода и позвоночником. Решили – опухоль. И, хотя пациент никаких жалоб не высказывал, постановили: после выписки рекомендовать осмотр в онкоцентре.
Окончательно расправившись с ангиной, врачи, прежде чем передать меня спецам в Песочном, сделали повторное УЗИ и снова изумились. Опухоль не то чтобы исчезла, но сократилась по меньшей мере вдвое. Странное образование как бы дышало, медленно пульсировало, и не было никаких гарантий, что оно не растворится вовсе. Чтобы не попасть впросак и определить точнее, к ве́дению какой из медицинских областей относится мой случай, пригласили для консультации молодого, но уже авторитетного онколога. Тот посмотрел флюорографический снимок, эхограммы, и глаза его зажглись. Дело пахло докторской.
Специалист подавал большие надежды и был любим профессорами. Он деликатно поговорил с моими родителями и убедил их в целесообразности дополнительного обследования, дабы окончательно увериться, что с их ребёнком всё в порядке. Взволнованная мать (несмотря на доводы, что нет никаких оснований для волнений) взяла неделю за свой счёт, и мы в сопровождении специалиста отправились в Москву.
В Москве тогда как раз испытывали первый в СССР опытный образец установки магнитно-резонансной томографии конструкции Владислава Иванова, дававшей послойное трёхмерное изображение внутреннего устройства пациента. График работы на установке был расписан между медицинскими светилами по часам, спор шёл за каждую минуту, но мне с моими эхограммами отвели внеплановое время, подвинув в сторону исследования опального корифея Неустроева.
Благодаря послойному сканированию на установке Иванова опухоль наконец-то удалось разглядеть как следует. Снаружи она в точности походила на уже описанную фигуру в виде вытянутого яйца с перетяжкой, покровы которого состояли из соединительной ткани неопределённого характера с трабекулами и вкраплением нейроноподобных структур. Ткань эта была эластичной и едва заметно раздувалась и сжималась, так что образование напоминало воздушный шарик, в котором то и дело менялось давление воздуха. Довершало сравнение с шариком то обстоятельство, что внутри образования ничего не было – оно представляло собой пузырь. Вопрос об онкологии не то чтобы отпал, но повис в пустоте. Биопсию ткани сделать не удалось – при попытке взятия образца шарик исчез, сдувшись до таких размеров, что его было уже не разглядеть. Словом, образование оказалось весьма своенравным, изобретательным, живущим каким-то
