дружба. Алексей — бывший подзащитный Романова по делу о злостном браконьерстве — самовольной порубке гослесфонда. Устроившись работать на семафор, Алексей не захотел по примеру двух других ютиться с большой семьей в крохотной летней избушке, предоставленной техучастком. Да и при всем желании не смог бы в ней разместиться: не для того она строилась, чтобы круглогодично с семьей в ней жить. А у Алексея другого жилья не было, а имелось желание устроиться на житье основательно и с удобствами. Человек не ленивый, он нашел способ построить дом при небольших средствах, какими на тот период располагал. Выше Астаповского переката, за поворотом русла, где сосны бора растут по самой кромке обрыва, прижимное течение жадно лижет рассыпчатый песок берегового яра, подмываясь под самые корни и обрушая деревья во множестве. Упавшие под яр, стволы лежат вдоль кромки воды никому не нужные и дожидаются весеннего паводка, который подхватит их и понесет неведомо куда — это в лучшем случае. А в худшем — под винты теплохода. Разжившись бензопилой, Саитхан разделал стволы на бревна, скатал их в воду и, сплотив, сплавил по течению до заранее намеченного на берегу места. Под осень, когда река схлынула, обсохшие бревна Саитхан своими лошадками не торопясь вытаскал на бугор вдоль кромки бора, на котором задумал строиться. Помогать отцу из города приехали сыновья, коллективом работа спорилась бойко и вскоре на берегу зажелтели два новых сруба: избы и бани. Баню на мох сложили сразу же: ей просыхать не обязательно, от каменки высохнет. А сруб для дома решили выдержать до лета, чтобы просох и дал усадку. Первую зиму Алексей с женой Варей прожили в казенном домике и бане одни. Младшие дети учились: кто в интернате, кто у родных в городе. А старшие — в институтских общежитиях и военных казармах. Восьмерых растил для страны и будущей своей старости Алексей. И чтобы легче их прокормить, выбрал для жительства Астаповский перекат, вокруг которого в недоступных механизмам лугах нетронутые травы, в озерах — непуганые караси, а в лесу — грибы, хоть косой коси. На этом приволье развел Алексей всякую домашнюю животину: коров, коней и коз. Успевай только поправляться. Зажил Алексей нескучно, сытно и хорошо в полной недоступности для любого начальства из-за удаленности от автодорог и железнодорожных станций. А еще из-за того, что поселился в глухом месте, на стыке трех районов, руководители каждого из которых не считали этот угол своим, а потому интереса к домам работников речфлота проявлять не спешили, под предлогом уважения прав соседей на эту территорию. Большие начальники из политических соображений себя так часто ведут. Поменьше и совсем мелкие обычно наделены амбициями противоположного свойства и не стесняются заявить свои права на спорной территории, чтобы снять с нее пенки и улизнуть восвояси, а там — хоть трава, извиняюсь — лес, не расти. Вот такой начальник из лесоохраны и объявился однажды на Астаповской излучине с целью таксации запасов спелой древесины в прибрежном лесном массиве и с интересом оглядел свежесрубленные постройки возле семафора. Со знанием дела сосчитал венцы, замерил, длину, высчитал кубатуру, составил протокол о самовольной порубке и предложил подписать Саитхану. Саитхан обиделся, поскольку живых деревьев он не рубил, и от подписания отказался. Лесничий сделал об этом отметку в протоколе и пошел к другому семафорщику — Роману, у которого у самого нос был в пушку и от этого обстоятельства перед лесным начальством у него возникала робость. Дабы не возбуждать интереса к своей персоне и показать лояльность к закону и власти, Роман подписал протокол не глядя, чем подтвердил факт незаконной порубки и записал себя в смертельные враги к Саитхану. Третий семафорщик, старик Митяй, власть не уважал и по старости не боялся. Он с лесником спорить не стал, во всем соглашался и поддакивал: все так, все так. Но когда настала пора расписаться под протоколом, заявил о своей неграмотности и вместо подписи поставил ничего не означающий крест. Старик так поступил назло Роману, который зимой застрелил у него собаку. А теперь Митяй дальновидно не захотел расписаться рядом с подписью Романа, из неуважения и желания чем-нибудь его опорочить, а вовсе не из солидарности с Саитханом, которого не любил за то, что тот моложе, но богаче.
Вооруженный протоколом, лесничий попытался поприжать и запугать Саитхана ответственностью за хищение социалистической собственности в особо крупных размерах в виде порубки и присвоения лесоматериалов. Протокола Саитхан напугался и пред лесничим попытался заискивать: пригласил отобедать с водкой и свежей бараниной. Лесничий от обеда не отказался и выпил, соответственно своей должности и комплекции столько, чтобы не потерять рассудка и, тем паче, достоинства. «За такие дела, — внушал он доверчивому Алексею, — не только свободы, но и имущества можно лишиться. За хищение полагается конфискация. Приедет судебный исполнитель и все опишет: и дом, и баню, и скотину, и коней. У тебя коней сколько?» Последний вопрос насторожил Алексея и он ответил уклончиво: «Всякий есть. Каурый есть, саврасый есть. Всякий», — «И пегий есть?» — в тон ему спросил лесничий. «Всякий», — пробормотал Алексей. «Ну зачем тебе столько, — расстроился гость, — Надо кормить, пасти, чистить — морока сплошная. Ты отдай мне одного, а я за это протокол порву. И все довольны, все смеются. Я уеду на коне, а ты в своем доме останешься. Зато друзьями станем — тебе ведь еще и дрова понадобятся — мимо меня не пройдешь. Соглашайся».
— Не соглашусь, — заерепенился Алексей. — Дровами меня техучасток обеспечит, а лошадь я и сам съем с ребятами. Дом ты у меня тоже не отберешь. Ну опишут его судейские, а куда денут? Вывезти нельзя — дорог нет, продать — никто не купит. Значит — здесь останется, и я в нем жить буду как жил. И посадить меня ты не сможешь: у меня медаль есть, а сейчас амнистия». — «А ну, покажи», — изумился такому повороту лесничий. Алексей полез за занавеску на полку и через минуту поисков возвратился с картонной коробочкой, в которой блестела алюминиевая медалька «За активную работу в ОСВОДе». «И удостоверение есть, — похвалился Алексей. — Мне его сам Ермаков прошлый год вручал, когда с начальниками из области приезжал охотиться». — «Дурак, ты, однако, — презрительно сплюнул лесничий. — Таких значков наделали тысячами, чтобы вас, темных, обманывать. Не поможет тебе эта бляшка. Впрочем — как знаешь. Не хочешь по-хорошему договариваться — еще не раз пожалеешь. Не на коня верхом сядешь, а на тюремные нары». Этими словами и попрощался.
Алексей
