пополнела немного.
У Мартика сильно забилось сердце, но в то же время в душе его закипел гнев.
А вдова, как будто теперь только рассмотрев соседа, склонила головку и запела сладким и веселым голоском:
— Что же вы забыли о старой знакомой? Не удостаиваете внимания?
Хотел Сула ответить ей какой-нибудь резкостью, да язык не послушался его, и, сам не зная как, он с рукою на перевязи, без шапки, выскочил на улицу и вошел прямо в дом Греты.
Потом он, наверное, и сам стыдился своего поступка, но дьявол попутал! Дрожал весь, очутившись у порога знакомой горницы, где так жестоко с ним обошлись.
У Греты все было по-старому, только гордая хозяйка, оттого ли, что захотелось ей лучшей жизни, или от скуки увлекла ее пышность, гораздо наряднее убрала теперь свои приемные комнаты. На полках стояло серебро, по стенам было много пестрых ковров, вывезенных с востока, раскрашенной посуды и безделушек. И сама она среди всей этой роскоши смотрела королевой, гордой, нарядной — не подступись к ней.
Курцвурст, тоже очень мало изменившийся, только в новом костюме с позолоченным поясом, на котором висел мешочек для денег, держа в руках новую трость с шелковым шнурком, сидел все на том же месте в углу….
Грета поздоровалась с Мартиком так, как будто между ними ничего не произошло.
— Вам везет на раны, — сказала она, — я вижу, вас опять кто-то порезал.
— Это правда, что меня режет всякий, кто только хочет, и тело, и душу, — возразил Мартик, — но, как видите, я держусь крепко.
Она попросила его сесть, а Курцвурст пододвинул ему кубок, в который она сама налила вина своей белой рукой, унизанной перстнями. Она имела к ним слабость, так что пальцы ее были наполовину закрыты ими. Рубины, бирюза и другие драгоценные камни сверкали на них, оправленные в золото. Чувствуя к ним пристрастие, она меняла свои кольца каждый день, а иногда и по два раза в день, чтобы люди знали, что у нее их много.
Но Мартик смотрел не на кольца, а на руки, а она в тот вечер была с ним так мила, как будто и вправду он был ей дорог.
Не было ничего удивительного в том, что он очутился в когтях у этой чародейки. Как это случилось, он и сам не знал, но теперь, сидя около нее и глядя на нее, он чувствовал, как трудно ему поддерживать с ней разговор. Он пожирал ее глазами, краснел, пылал и весь дрожал, и она тоже обливалась румянцем, отлично понимая его чувства и — кто бы этому поверил — радуясь тому, что он снова в ее власти. Она очень искусно навела разговор на то, где он был все время и что делал, а Мартик, раз попав на эту тему, разговорился охотно. Рассказал ей и о княжеском даре, о своих Верушицах, где хозяйничал пока его отец, и похвастался, что он уже теперь не бедняк, которому негде преклонить голову.
Похвастался и тем, что он командовал целыми отрядами, а князь давал ему самые важные поручения.
Рассказывая о том, как он был в Познани и брал там костел с укрывавшимися в нем бунтовщиками, он упомянул об убитом в этом доме канонике Николае Шамотульском. Услышав это имя, Грета засмеялась и, пристально глядя на Мартика, промолвила:
— Этих Шамотульских вы, верно, хорошо помните?
— Пока жив, не забуду, — отвечал Сула, — с Винцентом у меня еще счеты не кончены, а уж, если мне кто должен, я этого никому не прощаю.
— Да с ним нелегко справиться, — сказала Грета, — я слышала, что этот гордый панок приобрел большое расположение у князя, а особенно после того, как он вместе с маленьким паном Налэнчем помог ему отвоевать Познань.
— До его отношений к князю мне нет дела, — отвечал Мартик, — а как я к нему отношусь, это уж другое дело. Кажется, и вы с ним в дружбе?
— Я? — смеясь, подхватила Грета. — Не угадали, потому что я его терпеть не могу!
Сула не верил своим ушам.
— Если бы я была мужчиной, — продолжала она, — то уж не знаю, был ли бы он жив теперь!
— Да что вы? Неужели же он так вас оскорбил?
— Нет, оскорбить себя я бы не позволила ни ему, ни кому другому, но он был слишком дерзок, и я должна была бежать от него, а этого я ему не могу простить. Буду благодарна тому, кто отомстит ему за меня!
Она взглянула на Мартика, который очень хорошо понял, к кому относился этот намек, но не спешил с ответом.
— Конечно, — отвечал он, поразмышляв, — кому же не приятно было бы заслужить вашу благодарность, но я уж убедился, чего стоит ваша дружба.
Прекрасная вдова зарумянилась, и плечики ее вздрогнули.
— Вы или кто другой, мститель всегда найдется и унизит его… я уж найду кого-нибудь. Вы ведь тоже не тот, что прежде.
Эти слова задели его за живое, и, забыв сдержанность, он вымолвил со страстной горечью:
— Прежде я любил вас, как безумец, и отдал бы жизнь за вас, но на что она вам, когда я для вас столько же значу, сколько щепка на мусорной куче.
— Это неправда, но столько же, сколько и другие. Наступило молчание. Мартик вздыхал тяжело и почти не притрагивался к вину, так как каноник запретил ему пить.
Немного погодя, Грета принялась смеяться над ним, спрашивая, как понравились ему женщины в Поморских землях и кого он предпочел бы, — великопольку или силезку? И не собирался ли он жениться, чтобы было кому смотреть за хозяйством в Верушицах.
— Оставьте вы меня в покое, — сердито отрезал Мартик, — я вовсе и не думаю жениться, разве уж так случится, что нельзя будет садиться на коня, тогда возьму какую-нибудь бабу, чтобы помогала отцу с матерью.
Грета смеялась над этой женитьбой под старость, а Мартик тоже дразнил ее тем, что она, верно, до седых волос будет откладывать свадьбу. Когда стало смеркаться, Мартик встал, попрощавшись, и пошел к Хинче. Тот, увидев его без шапки возвращающимся от Греты, начал смеяться, поддразнивая Мартика, что он снова попал в неволю. На это Мартик только плечами пожимал.
Благодаря тщательному лечению каноника Рацлава рана Мартика начала быстро подживать, и Мартику уж не для чего было оставаться в Кракове, но, завязав снова знакомство с Гретой, он не имел силы уехать от нее. И только тогда почувствовал стыд, когда доктор сказал ему, что рана не нуждается больше в лечении, достаточно обвязать ее
