И Ливенцев еще только присматривался к ней и ее пальцам, не зная, что ей сказать, как Алексей Иваныч глухо и медленно отозвался на ее слова:
— Вы забываете, Наталья Львовна, что есть биологические законы. Они трудно поддаются объяснению… Точнее сказать, они пока необъяснимы. Появится вдруг откуда-то эпидемия и пойдет гулять… Конечно, вы скажете: санитария была плоха, вот и эпидемия! Однако санитария всегда бывает плоха, эпидемия же далеко не всегда бывает. Так и война.
— Со временем не будет никаких эпидемий, — улыбнулся его словам Ливенцев.
— Еще бы! Я думаю тоже, что не будет, — согласился Алексей Иваныч. — Это будет тогда, когда не будет и войн. Но тогда эти законы будут упразднены, и появятся новые. Только и всего. Все равно, как дилювиальный период — и теперь. Тогда были свои животные, свои растения, и человек тоже своего склада. Все было приспособлено одно к другому — и потом вдруг переворот, и почти все погибло, и появилось много нового, и свои биологические законы. Эта война — она похожа на ледовый период, — она очень много уничтожит из тех законов, по каким мы сейчас живем, и появится много нового. И кто ее переживет, тому будет интересно жить… хотя, может быть, и тяжелее, чем теперь. Потому что начнется новый биологический период, — верно, верно!
Ливенцев не понимал, кто такой этот Алексей Иваныч. Видно было ему только, что он — хороший знакомый Добычиных. Может быть, даже брат того самого нижнего чина, мужа Натальи Львовны, только старший, конечно, брат, так как было ему на вид за сорок уже лет.
— Вы — биолог? — спросил он Дивеева.
— Нет, я — архитектор, — скромно ответил тот.
— То-то вы так храбро говорите о биологических законах, — усмехнулся Ливенцев, — как настоящий биолог храбро будет говорить о ваших архитектурных законах… Все несчастье наше в том, что мы с вами или совсем не военные люди, или очень мало военные, поэтому нам ясны законы этой войны. А каким-нибудь мастерам войны, вроде маршала Жоффра, — им даже и задаваться этими мыслями о законах войны в голову не приходит: у них просто статистика, и передвигаются флажки по карте в их кабинетах.
— Папа говорит, что ваша дружина совсем ни к черту… с этой самой жоффровой точки, — и постучала папироской над пепельницей Наталья Львовна. — Что никуда не годный вы там все боевой материал, кроме одного только ротного командира, который на стрельбе все пять пуль в мишень всадил.
— А-а! Мазанка! — улыбнулся Ливенцев. — Он — бывший начальник учебной команды в одном образцовом полку… конечно, он неплохой ротный командир… А в сестры милосердия вас не тянет? — спросил он вдруг, вспомнив Фомку и Яшку Гусликовых.
— Ни ма-лей-шего желания не имею! — повела она в стороны головой. — Чтобы всякие там рваные раны перевязывать? Бррр!.. — Она расставила перед собой пальцы. — Этого еще недоставало!
И очень брезгливое стало у нее лицо, как будто только что нечаянно раздавила она ногой таракана. Но при этом она повысила голос, и вот из другой комнаты сюда донесся еще голос — грубый, низкий, но несомненно все-таки женский:
— На-та-ша! Ты с кем это там разговариваешь?
— Спите, спите, мама! Это вас совсем не касается! — отозвалась Наталья Львовна. — А мы будем говорить тише.
— Фома!.. А, Фома! — позвал голос оттуда, и Фома, обдувая пепел с крышки, внес бурлящий самовар и потащил его в ту таинственную комнату, откуда доносился голос, очень похожий на мужской, однако женский.
Голос этот потом, как слышно было через дверь, бубнил там что-то, спрашивая Фому, а тот в ответ прожужжал что-то весенним шмелем и вышел, поглядывая на Ливенцева подобострастно.
— Вмешаться так ли, сяк ли в войну эту все-таки тянет всех, тянет неудержимо, — сказал задумчиво Алексей Иваныч. — Результатом этой войны может быть даже порабощение, да! Горе побежденным! Ведь миллионами уже берут в плен. Я не знаю точно, сколько у нас в плену австрийцев, но что больше миллиона — это не подлежит сомнению. Так могут и целый народ какой-нибудь перетащить в плен, и останется на его территории одно только место пусто!.. Что же это? Ассирия? Или великое переселение народов?.. А ведь война только еще началась. Она и пять лет может протянуться.
— Статистика, только статистика могла бы сказать, на сколько хватит выдержки, терпения и металлов, — на пять лет или меньше, — сказал Ливенцев. — Металлов и угля, конечно. Это война угля и железа… Вы о солдатах только думаете, а рабочие? Рабочих вы в счет не ставите?.. Кто готовит снаряды, и патроны, и винтовки, и орудия? — Рабочие! Кто роет руду и уголь для тех же заводов и поездов, чтобы перевозить войска и снаряжение? — Рабочие!.. Говорите еще и об их терпении и выдержке. Они ведь тоже могут вдруг не выдержать, и тогда войне будет конец, так как воевать будет нечем. Разве что просто «на кулаки», как бились Тарас Бульба с Остапом.
В это время отворилась дверь из той комнаты, в которую внес самовар Фома, и на пороге ее появилась, заняв собой всю дверь, очень раскидистая полноликая старуха с белыми волосами и глазами. Продвигаясь потом вперед, держа перед собою обрубковатую руку, она заговорила густым мужским голосом:
— А где это у нас тут офицер сидит?
— Это — мама, — кивнула на нее Ливенцеву Наталья Львовна.
Ливенцев поспешно встал и подошел к старухе, которая была слепа и облизывала языком сухие, должно быть, губы.
— В преферанс играете? — спросила она, задержав руку Ливенцева в своей руке.
— Нет, никогда не играл, — удивясь несколько, ответил Ливенцев.
— А в какие же вы игры играете?
— Ни в какие не приходилось, — разглядывая слепую, говорил Ливенцев.
— Что же вы такое? Схимник, что ли, какой?
— Нет, я больше по части математики.
— Гм… Мате-матики… Вот оно что-о!.. А пиво вы где достаете теперь? Погибаю без пива я!
— Не знаю, где его теперь можно достать. А я пива и прежде не пил, когда можно было.
— Пло-хо-ой! — покачала головой старуха и сразу выпустила его руку из своей. — То-то и муж мой говорит: плохие офицеры!.. Те-перь я ви-жу, что действительно!..
— А вот и папа приехал! — сказала Наталья Львовна.
Ливенцев оглянулся, — входил полковник Добычин, почему-то в шинели, как слез с экипажа, и не снимая фуражки.
У него был явно рассерженный почему-то вид: и кусты полуседых бровей, и нахлобученный над подстриженными седыми усами нос, и красновекие серые глаза — все выглядело напыщенно и сердито.
— Вы ко мне, прапорщик? Что вам угодно? — сразу спросил он, подавая ему руку.
Ливенцев как мог короче сказал о твердом известняке и шанцевом инструменте.
— Так это вот за этим вы ко мне? За этим вы к ротному командиру своему должны были адресоваться, а не ко мне. Грунт твердый? На это мотыги есть и выкидные лопаты есть. Вот надо их взять в своей роте и отвезти на посты. Только и всего-с!
Ливенцев поспешил проститься с Натальей Львовной и слепою, а Дивеев вышел его провожать.
— Что-то очень сердит приехал, — сказал Ливенцев Дивееву. — Вы, может быть, тоже домой пойдете? Пошли бы вместе.
— Я домой? Куда домой? — удивился Алексей Иваныч. — Нет, я тут… У меня никакого «дома» нет больше. Я тут…
И, прощаясь с ним, Ливенцев понял, что он, должно быть, заменяет того «нижнего чина», мужа Натальи Львовны, а Добычин, пожалуй, и возмутился-то только тем, что он, Ливенцев, проник в его квартиру и увидал то, что ему, командиру дружины, хотелось бы скрыть от своих подчиненных.
А дня через три Ливенцев случайно встретил Алексея Иваныча на улице и спросил его, не брат ли ему тот самый нижний чин, муж Натальи Львовны.
— Что вы, что вы! Какой брат! Что вы!.. Он — Макухин, да, а я — Дивеев. Он арендовал одно имение тут, в Крыму… вдруг мобилизация! И урожая не успел собрать — угнали. А через три дня уже в Польше был… Давно все-таки не было писем, недели три или даже почти четыре, — верно, верно… Может быть, убит или остался на поле сражения, как пишут, то есть в плену. Он — старший унтер-офицер, и Георгия ему дали за что-то там… А Георгия этого не любят солдаты, простите!.. Я с несколькими говорил, которые с фронта. «Чуть только заблестит у тебя здесь, на грудях, говорят, сейчас немецкую пулю в это место и получишь!»
— Вы, кажется, сказали, что вы — архитектор… Строите что-нибудь здесь? — полюбопытствовал Ливенцев.
— Я? Строю? Что вы, что вы! Кто же теперь строит? Теперь и крыш даже никто не красит, — видите, какие ржавые! Дожидаются все конца войны, когда олифа подешевле будет. А сейчас за деньги цепляются, которые падают с каждым днем!.. Да покупай же ты на эти деньги все, что попало, что тебе и не надо совсем, — не береги их только! И вот, простой такой вещи никто не хочет понять!
— Так что вы на свои деньги покупаете олифу? — улыбнулся Ливенцев, но странный человек этот, Дивеев Алексей Иваныч, поглядел на него удивленными глазами.
