— То есть и Вишневецкий со своим войском тоже собирается к нам в гости? — спокойно переспросил Хмельницкий. — Сколько же их еще будет — этих потоцких, оссолинских, вишневецких, калиновских Хотя этот мог бы присоединиться и ко мне. Все же он из православных, украинского корня. Передай гонцу, что Потоцкий по-прежнему ждет его.
— Только сначала покажи ему, где именно и в каком виде ждет, — уточнил Урбач.
— Реалии следует признавать.
— А потом что, отпустим? — спросил Савур, не любивший каких бы то ни было неясностей.
— Снабдив моим письмом, в котором я прошу беспрепятственно пропускать этого гонца, пока он не достигнет владений князя Вишневецкого.
Савур осмотрел присутствующих, по выражениям их лиц пытаясь утвердиться в мысли, что гетман не шутит.
— Понятно, — расшифровал он замыслы вождя восставших, — пусть о наших победах польские магнаты узнают от собственных гонцов. Тогда не усомнятся.
Сотник вышел, и Хмельницкий вновь обратил свой взор на иного, более важного для него гонца.
— Итак, я хотел бы служить вам, господин командующий, служить Украине, — возобновил прерванный разговор Даниил Оливеберг, он же Грек. — В той же ипостаси, в которой прибыл сюда. Для меня важно, чтобы вы считали меня своим дипломатом. Первым дипломатом освобожденной Украины.
— Значит, теперь вы по-настоящему понимаете, чего я от вас добивался?
— И, по-моему, начали делать это еще во время нашей первой встречи в Париже.
— Не имея ни государства, ни армии, ни надежды.
— Реалии следует признавать.
— То есть вы согласны быть не только шведским послом, но и украинским? — настойчиво поинтересовался Хмельницкий. — Причем сразу же предупреждаю, что утвердительно отвечая на этот вопрос, вы в то же время имеете право выдвигать свои собственные условия.
— Они не будут выходить за пределы тех сумм в золоте, которые необходимы, чтобы поддерживать мой дух в трудном пути между Чигирином и Литвой да вовремя менять загнанных коней.
— Но ведь не славянская же кровь говорит вашими устами? — осторожно поинтересовался Хмельницкий.
— Скорее моими славянскими устами говорит сейчас греческая кровь. Не кажется ли вам, что судьба некогда могучей Греции, которая, словно прародительница, дала жизнь всей европейской цивилизации, в наши дни так же беспросветна, как и судьба Украины? Даже если освобождение Украины — православной, проникнутой греческой верой — и не поможет освобождению Греции, то мужественная борьба ее, несомненно, послужит для нас, греков… ярчайшим примером.
— Что ж, — согласился Хмельницкий, тяжело вздохнув, — ради такого примера иногда стоит служить трем иностранным правителям сразу.
— Реалии следует признавать, господин командующий, — усмехнулся Оливеберг.
* * *
Ранним утром, едва приведя себя в порядок, Хмельницкий тут же потребовал посла Оливеберга к себе.
— Ночью у меня было время поразмыслить над вашим предложением, господин шведский посланник, — суховато, официально молвил он, выходя вместе с греком из шатра.
— Мне жаль, что испортил вам такую прекрасную ночь.
— А думать было над чем, — мрачно продолжал Хмельницкий, не реагируя на шутливое замечание посла. — Со смертью Владислава IV совершенно меняется ситуация в Польше, а следовательно, и характер нашей войны.
— Я это предполагал. Поскольку владел некоторой информацией о ваших особых, тайных взаимоотношениях с ныне покойным королем…
Хмельницкий настороженно взглянул на посланника.
— Но ведь он уже там, — обратил свой взор к небу Грек. — И потом, мы ведь решили, что станем доверять друг другу…
— Именно этого — подтверждения нашей договоренности — я и ждал, а посему хочу уточнить: вы по-прежнему настаиваете на том, что готовы служить дипломатом украинского казачества?
— Ваши высказывания, гетман, становятся все более изысканными, то есть дипломатическими. Но тогда возникает закономерный вопрос: кто здесь настоящий дипломат? И вообще стоит ли так усложнять наше общение? Словом, будьте проще, господин Хмельницкий. Какое задание я должен выполнить? Приказывайте.
— Прежде всего мне бы хотелось, чтобы вы отправились во Францию.
Поручение оказалось настолько неожиданным, что на несколько мгновений Оливеберг буквально замер.
— И когда, по-вашему, я должен тронуться в путь?
— Сегодня же, немедленно. Причем сам вояж из Польши во Францию следует сделать без излишней огласки. Кажется, вы прибыли в Польшу под охраной мушкетеров, с обозом?
— Возможно, мне удастся перехватить этот французский обоз в районе Кракова. Если говорить честно, я предполагал, что вы попытаетесь использовать мои парижские возможности, чтобы заручиться поддержкой Франции, и попросил графа немного подзадержаться в Кракове.
— Анна Австрийская окажется в сложном положении. Новый король, а следовательно, и Мария Гонзага, тоже могут обратиться к ней за помощью. И выбор будет трудным: король дружественной Польши против командующего армией восставшей колонии.
— Короли всегда опасались поддерживать каких-либо повстанцев. Ведь в их собственных странах тоже есть, кому восставать.
— Теперь уже вы не уходите от прямого и ясного изложения мыслей. Вы согласны выполнить мое поручение?
— Письмо готово?
— Через час.
— В таком случае за вами — деньги, припасы, охрана и любая из трофейных карет. Поляки будут уверены, что я еду из лагеря Потоцкого, в котором побывал еще до вашей победы.
34
Оказавшись в приемной первого министра, папский нунций Маффео Барберини осмотрел ее с такой кротостью, с какой одичавший на высокогорных альпийских пастбищах пастух способен осматривать собор Парижской Богоматери. По количеству картин, статуэток и прочих дорогих безделушек, приемная эта не уступала многим изысканным салонам. Единственное, чего здесь не было, так это иконы или хотя бы какого-нибудь полотна, сюжет которого, пусть даже отдаленно, напоминал бы библейский. И это в приемной кардинала, который в свое время тоже являлся папским послом во Франции!
Так и не решившись облечь свои святопрестольные сомнения в грешные слова, Барберини тем не менее недовольно покряхтел и, усевшись в слишком низкое, не позволявшее сохранять приличествующую его общественному положению осанку кресло, полузакрыл глаза. Он закрывал их при первой же возможности, независимо от того, приходилось ли говорить самому или же выслушивать кого-то; смиренно, терпеливо поучать или столь же смиренно, богобоязненно усмирять собственную гордыню. Всякий, кто наблюдал его при этом, почти физически ощущал душевную отрешенность этого человека от бренного мира, в котором все еще — по совершенно непонятным и неприемлемым для него причинам — вынуждено было оставаться его немощное, пожелтевшее тело.
