Все мои кошмары оставили меня. Кроме одного.
Викс. Мой сын.
Это моя вина. Почему я не догадалась его где-то спрятать? Спрятать там, где ему бы ничего не угрожало.
Викс.
Я выпрямилась во весь рост и несколько мгновений стояла покачиваясь. Ощущение было такое, будто внутри меня разлит огонь. Суставы пальцев скрипели, как будто их изнутри посыпали песком. Из десятка ссадин сочилась кровь — смешиваясь со струями дождя, она прямо на глазах из красной становилась розовой.
Впрочем, с ложа Домициана я, случалось, вставала и в худшем виде. По крайней мере, сегодня мои ноги были в состоянии нести меня.
И я пошла. Спотыкаясь и пошатываясь по сколькому полю. Я шла до тех пор, пока дождь не прекратился и взошло бледное солнце. Я шла до тех пор, пока оно не встало точно над моей головой среди плывущих вдаль облаков, шла до тех пор, пока оно снова не начало клониться к закату. Тогда я прилегла в придорожной канаве. Когда холод сделался нестерпим, я вновь заставила себя подняться и побрела дальше. Люди, что попадались мне навстречу, отводили глаза в сторону, принимая меня за сумасшедшую.
Я сама не понимала, куда бреду, пока впереди, на фоне оранжевого неба, не замаячила знакомая крыша — вилла Флавии на окраине Тиволи.
Пошатываясь, я направилась по винограднику, и при каждом шаге виноградные листья задевали мое лицо, а острые шипы рвали на мне мое и без того рваное платье. Вскоре я увидела на пригорке хижину — круглую, точь-в-точь как в Бригантин.
Преодолев шестнадцать миль, я не нашла в себе сил, чтобы сделать последние шестнадцать шагов. Опустившись на четвереньки, я доползла до двери хижины и постучала.
— Викс, — прошептала я, обращаясь к босым ногам, которые вышли на мой стук. — Император схватил его.
Она сидела перед очагом, подобно тряпичной кукле, пока Арий смывал с ее лица корки грязи и запекшейся крови.
— Он схватил его, — раз за разом повторяла она. — Взял его себе, а меня вышвырнул.
Внутри Ария закипал гнев, но он постарался не дать ему выхода.
— А теперь покажи мне твои руки.
Три сломанных пальца. Арий наложил на них шины и перевязал — точно так же, как когда-то в гладиаторской казарме врач перевязывал его собственные, — а пока перевязывал, выслушал всю историю. Вернее, ее обрывки между приступами рыданий. Флавия. Хотя внутри него все холодело от ужаса при мысли, какая участь ждет его собственного сына, он не мог не ощутить горя по поводу смелой женщины, спасшей его из Колизея. Возможно, вскоре ее лишат жизни. И не станет той, которая, тихо напевая, сидела в залитом солнцем атрие, вышивая шаль, или смело шагала извилистыми коридорами в чреве Колизея, чтобы вырвать детей из пасти смерти. Флавия — та, что дала ему кров и подшучивала над ним за то, что он загубил ее виноградники. Преторианцы уже обыскали виллу — утром того дня, когда Тея добрела сюда, однако так и не заглянули в виноградники, и Арий не стал придавать особого значения их приходу.
— Тсс, — сказал он Тее. — А теперь поспи.
— Но Викс…
— Мы вернем его. — Арий мысленно представил себе, как Викс занес над императором руку с зажатым в ней столовым ножом. И зачем только ему понадобилось учить этого сорванца боевому искусству?
— Не могу уснуть, — сказала Тея, хотя, когда он нес ее к постели, глаза ее уже слипались. Он осторожно опустил ее на кровать, но она поморщилась от боли.
— Что такое?
— Ничего. Просто мои ребра…
Арий нащупал застежки на платье.
— Нет! — она оттолкнула его пальцы. — Нет, это просто синяки…
Он осторожно отодвинул в сторону помятый шелк и ощупал ее тело, нет ли переломов.
Но обнаружил лишь сплошной кровоподтек зеленоватого оттенка. Значит, ему уже несколько дней. Под грудью. Интересно, как можно получить синяк в таком месте и такой странной формы?
Затем его пальцы обнаружили второй. Потом третий. Тогда он стащил с нее платье.
— Арий, прошу тебя, — взмолилась Тея едва слышным шепотом. — Не надо.
В подрагивающем пламени очага синяки, шрамы, следы ожогов глазу были почти незаметны. А вот его пальцы с легкостью обнаружили их все до одного.
— Арий.
Он посмотрел на нее. Он не мог видеть, что сейчас написано на его лице, но она приподняла руку, прикрывая глаза. Следы порезов, которые он уже успел заметить на ее руках, тянулись до самого локтя.
Он протянул руку, чтобы потрогать ее лицо, но передумал. Потому что каждый мускул на ее теле тотчас сжался в тугой узел.
Он убрал руку и поправил на ней платье.
— Ты права, — сказал он. — Это просто синяки.
Она вся сжалась, словно он ее ударил. В глазах ее читалось отвращение к самой себе.
— Спи, — сказал он, поднимаясь. Затем расстелил у противоположной стены плащ и лег сам. — Кровать твоя.
Тея тотчас отвернула голову и свернулась комочком, словно ребенок, но он успел прочесть в ее глазах облегчение. Впрочем, уснула она не сразу.
Арий же всю ночь не сомкнул глаз.
Осторожнее, великан, когда-то наставлял его Геркулес. Не вороши могил, которых лучше не трогать. И где теперь сам Геркулес? Гниет в могиле. Садовник Стефан умрет вместе с Флавией.
А вот Арий Варвар еще жив.
И он осторожно выкопал демона из его могилы. Тот тотчас распростер крылья, потянулся и зевнул после долгого сна. Затем примостился рядом, и они вдвоем, Арий и его демон, не скрывая злорадного удовольствия, взялись рисовать жуткие картины того, как они поступят с императором Рима.
Рим
Времени, чтобы предупредить мальчишку, у Павлина почти не было, но он все же рискнул.
— Послушай, — произнес он, обращаясь к коротко остриженной макушке у своего плеча. — Я восхищался твоей матерью, и ради нее я сделаю все для того, чтобы ты остался жив. Главное, не открывай рта и не пытайся оказывать сопротивление императору. Пусть он делает все, что захочет.
— Да, — в мраморном зале было холодно, но лоб мальчишки был в каплях испарины.
— Что на тебя нашло? — не удержался от вопроса Павлин. — Почему ты набросился с ножом на самого императора?
— Не знаю, — пожал плечами мальчишка, и цепи на нем звякнули. — Может, сейчас я понимаю, что это я сделал зря. Но тогда ничего лучше мне не пришло в голову.
Стражники распахнули перед ними двери, и Павлин толкнул Викса в черный триклиний. Облаченный в черные одежды император возлежал на черных бархатных подушках на ложе из черного дерева, и глаза его были такими же темными, что и стены. Единственным светлым пятном была лишь повязка на ноге. Это был тот редкий момент, когда рядом с властителем Рима не было ни слуг, ни рабов, ни секретарей.
