Я разочарована, мне даже как-то неприятно. Бог весть каким образом, но она добилась, что на душе у меня неспокойно. Чтобы приготовить ужин и навести внизу хоть какой-то порядок, времени остается в обрез. Я уже накрываю на стол, когда появляется отец и, полукивнув мне, собирается пройти в кабинет.
— Отец!
— Да?
— Я хотела бы задать тебе один вопрос. Это очень важно. Извини, что вмешиваюсь не в свои дела. Ты ведь предложил Мануэле снять ей квартиру в Париже?
— Кто это тебе сказал?
— Ее подруга Пилар, от которой Мануэла ничего не скрывала.
— И ты веришь этим девчонкам?
Я смотрю ему прямо в лицо, губы у меня дрожат, и чувствую я себя не слишком уверенно: ведь я впервые разговариваю в таком тоне с отцом. Как все это глупо! Но сейчас я гляжу на него, почти как на чужого человека, и вижу, что он виляет и тоже готов соврать.
— Да, верю.
— Ну, а если это правда?
Как он унижен, несчастен, как пытается сохранить достоинство, но это ему не удается.
— Разумеется, это твое право. Твоя личная жизнь меня не касается. — Отец не поднимает головы. — Но я хочу знать, потому что нас всех касается то, что произошло с Мануэлой. — Но отец все так же молчит. Ждет. — Ты не приезжал сюда, чтобы отвезти ее в Париж?
— Нет.
— И не ждал ее где-нибудь на дороге?
— Да говорю же тебе, нет!
— И у тебя нет ни малейшего представления, где она сейчас?
— Этот вопрос тебе лучше бы задать своему брату. Или своей матери, которая вполне могла выгнать ее.
— Спасибо.
Он тоже что-то скрывает. Нам обоим неловко, а тут как раз входит Оливье. Он с подозрением оглядывает нас. Теперь все у нас в чем-то подозревают друг друга.
— Что, еще не ели?
— А ты торопишься?
— Да, встречаюсь с приятелем.
Оливье никогда не рассказывает нам о своих друзьях, и они не заходят к нему. Может, потому что он стыдится мамы? Этой стороны его жизни мы совсем не знаем. Оливье уходит, приходит, когда хочет, то ужинает дома, то нет, бывает, пойдет прямо наверх, не заглянув в гостиную и не пожелав нам доброй ночи. Но может быть, это просто ребяческий способ доказать себе, что он ни от кого не зависит?
— С кем ты давеча ушел, Оливье?
— Да с приятелями.
— С факультета?
— Не знаю. Я их не спрашивал.
— А что, у тебя на курсе нет друзей?
— Да ну, снобы они все. А некоторые живут вроде нас, далеко от Парижа.
— А в Версале или в окрестностях никто не живет?
— Откуда я знаю!
Мне неизвестно, ходит ли он на танцы и даже умеет ли танцевать.
— Ну, о девушках вообще разговора нет.
— Я видела Пилар.
— Где?
— В доме, где она служит. Видела и ее хозяйку.
— А зачем?
— Хозяйка как раз уходила и позволила мне поговорить с Пилар.
— И что же тебе сказала Пилар?
— То же, что и тебе. Она не верит, что Мануэла вернулась в Испанию, а сказала так, наверно, для того, чтобы не говорить, что ей надоело у нас.
— Ну, мне-то она бы сказала.
— Ты уверен?
— Еще бы.
У меня такой уверенности нет. Через несколько минут мы опять сидим за круглым обеденным столом, и опять все молчат.
Я занялась уборкой, как вчера и позавчера. Моя тревога в связи с исчезновением Мануэлы не унимается, и часов в десять я неожиданно решаю поехать разузнать о ней у Эрнандеса. Брат уже ушел. Я стучусь в кабинет. Сообщаю отцу:
— Я выйду на часок.
— Не забудь ключ.
Дождя нет, но прохладно. Я доехала до авеню Терн, но тут мне пришлось спрашивать, как пройти. К кому ни обращусь, никто не знает, где этот дансинг. Наконец полицейский объяснил:
— Метров через сто налево между обувным магазином и кондитерской будет тупик. Это там, в глубине.
Оставив мопед на улице, я углубляюсь в тупик. В этой куртке с капюшоном вид у меня не слишком-то женственный. Над входом горит сине-красное неоновое название дансинга, у дверей группками стоят парни, курят и пристают с шутками к проходящим женщинам. Все говорят по-испански. Большинство парней в ярких рубашках.
Кое-кто из женщин отвечает парням в том же тоне. Другие краснеют и спешат войти. В зале под потолком висит большой зеркальный шар, отражающий свет прожекторов. Шар медленно вращается над танцующими, бросая блики на лица и стены.
Стены тут белые. Вокруг танцевальной площадки в два ряда столики, накрытые бумажными скатертями. Почти все места заняты. Оглядевшись, я направляюсь к бару, за стойкой которого сидят несколько мужчин.
— Можно фруктовый сок?
— С удовольствием, — отвечает бармен и подмигивает остальным.
Надо думать, я единственная француженка в зале, и они на своем языке перекидываются шуточками на мой счет.
— Вы знаете такую девушку — Мануэлу Гомес?
— Si, senorita. Да, мадемуазель.
— Она здесь?
— Сегодня среда?
— Нет, четверг.
— Она приходит только по средам вместе с сеньоритой Пилар.
Каждая его фраза сопровождается улыбками или смехом остальных мужчин.
— А вчера приходила?
— Как?
— Вчера была среда. Они были здесь?
— Нет, мадемуазель. Только сеньорита Пилар.
Не понимаю, что смешного в его словах? Наверно, они регочут из-за его тона. Видимо, мы выглядим как пара комиков.
— А вы не знаете, куда она уехала?
— Сеньорита Пилар?
— Нет, Мануэла.
Я начинаю раздражаться.
— А! Так вы говорите о Мануэле! Красивая девушка!
— Есть тут кто-нибудь, кто знает, куда она уехала? У нее есть друг?
— О, у нее очень много друзей, мадемуазель. — Он произносит «мадемесель» и как-то по-особенному подчеркивает это слово. — Очень много.
— Я хочу сказать, друг, с которым она встречалась наедине.
— Она со многими встречалась наедине.
Продолжать в таком же духе нет никакой возможности. Узнать я ничего не узнаю, зато они потешатся всласть.
— Станцуем, мадемуазель?
— Благодарю вас. Мне надо идти.
Я расплачиваюсь. Они пытаются задержать меня.
— Может, рюмочку испанского коньяка?
Я что-то бормочу и ретируюсь к выходу. Остается проскочить мимо парней, стоящих на улице.
Придя сюда, я не узнала ничего нового, кроме того, что Мануэла пользуется широкой известностью у Эрнандеса и не дичится мужчин. Ну, в этом-то я не сомневалась. На углу тупичка я чуть не налетаю на быстро идущего человека, уже открываю рот, чтобы извиниться, и вдруг узнаю брата.
— Что ты тут делаешь? — интересуется он, хотя заранее догадывается об ответе.
— Пыталась узнать что-нибудь о Мануэле.
— Удалось?
— Нет. Они потешались надо мной. Но вчера она не приходила.
— Ты что, беспокоишься?
— Даже не знаю. Но мне было бы куда спокойней, знай я, где она. Не нравится мне тайна, окутывающая ее уход.
— А знаешь, чем я сейчас занимаюсь?
— Нет.
— Я уже два дня прогуливаю занятия и с утра до вечера слежу за отцом. Рано или поздно он пойдет на свидание к ней, и я подумал, что это единственная возможность узнать ее адрес. Но пока он ходит только из дому на службу, обедает один в соседнем ресторанчике, с обеда опять идет на службу, а вечером домой.
— Он не заметил, что ты за ним следишь?
— Похоже, нет. А если и заметил, мне чихать. При тех отношениях, которые теперь у нас…
— Ты к Эрнандесу?
— Да, туда. Пойду загляну на всякий случай, хотя не думаю, что мне повезет больше, чем тебе.
— Не пей много.
— Я за весь день выпил всего стакан пива.
— Пока.
— Пока.
Мы не целуемся. Мы не приучены к проявлениям чувств. И тем не менее мы с братом любим друг друга. Я страшно тревожусь за его будущее и хочу, чтобы он был счастлив.
Если бы не эта…
Ну вот, я, совсем как мама, все валю на Мануэлу. Но разве она виновата, что Оливье ухаживал за ней, и можно ли ее винить, что она не отказала в том, чего он добивался? С отцом — дело другое. Тут она могла бы…
А в сущности, почему? Я пытаюсь поставить себя на ее место. И опять слышу голос бармена, смех парней у стойки. Вполне возможно, что у них у всех что-то с нею было.
Она была веселая. Любила жизнь. Любила любовь. Хотела, чтобы все были счастливы.
Тогда почему она должна была отказать моему отцу, который ради нее забыл даже о своем достоинстве?
У меня нет никакого права попрекать ее. Виновата во всем атмосфера нашего дома.
Запуталась я. Хватит об этом думать. Когда я вернулась, отец поднялся в спальню, и я перед сном еще немножко убралась.
Утром во всем теле у меня ощущение усталости, ломоты. Отец, как всегда, спускается завтракать первым и украдкой поглядывает на меня.
— Ты что, плохо себя чувствуешь?
— Это от усталости.
— Надо искать прислугу. Ты не можешь тащить весь дом на себе.
— Пока мама не поправится, нет смысла кого-то нанимать.
