сразу же отвечает тот, вскидывая голову: — подумаешь. Вы не помните меня, Владимир Григорьевич? Мы встречались на приеме, а еще…
— Секундочку. — я разглядываю оставшуюся половину лица кадета, думая о том, что люди — странные создания. Вот мы двое, встретились посреди промерзшей насквозь пустыни и беседуем как ни в чем не бывало, хотя у меня замерзло все на свете, а у него — нет половины лица. И все равно мы делаем вид, что все в порядке и следуем социальному протоколу, будто стоим посредине гостиной на какой-нибудь светской вечеринке в Столице.
— Ну как же, прием был у Бориса Светозаровича, а вас нам сама Ледяная княжна представила! — говорит кадет: — мы еще говорили о…
— О применении боевой магии в современном военном искусстве, помню. Вы были весьма яростны в отстаивании своей точки зрения, Роман.
— Так вы помните! — лицо кадета снова перекосила гримаса. Половина его лица искривилась в улыбке, но вторая…
— Вам необходима срочная медицинская помощь, Роман. — говорю я: — у вас половины лица нет.
— А… вы заметили. — кадет пожимает плечами: — зато мы задали ему жару!
— Мы?
— Четвертый курс нашего училища! — гордо вскидывает голову он: — лучшие из лучших. Правда я не знаю, где они сейчас, но мы тоже участвовали в бою. А я видел вас, Владимир Григорьевич и Ледяную Княжну тоже. А потом все как завертелось… и взрыв. Я как очнулся, так пошел, а потом понял, что иду не туда. Первую ночь туго было, сейчас вот, приспособился… топор нашел и карабин. Да что я треплюсь без меры! — спохватывается он: — добро пожаловать к моему скромному очагу, Владимир Григорьевич. У меня и мясо есть, лошадь, павшую нашел вчера…
— Первую ночь? — переспрашиваю я: — а… сколько всего времени прошло с момента сражения?
— Третья ночь идет. — говорит он, наклоняется и достает откуда-то холщовый мешок: — вот я тут отрубил мёрзлого мяса… я то уже поел, сколько мог. С такой раной на голове неудобно, еда вываливается, но если голову наклонять набок…
— Третья ночь⁈ — я оглядываюсь. Костер посреди промерзшего ничего, в пустоте, между небом и землей, молодой барон фон Унгерн, холщовый мешок, кавалерийский карабин и топор, вот и все. Где все? Где мощь Империи, где поисковые отряды спасателей, где летающие боевые маги Императорских Гасителей Обликов? Аэропланы, дирижабли, летучие отряды легкой кавалерии? Что случилось? Я и помыслить не мог, что после такого сражения на третий день никто не будет искать спасенных и раненных, тут и здоровому можно умереть, замерзнуть к черту. Валькирии — умели передвигаться быстрым бегом, не уставая и не останавливаясь, где они? Я помню Руслану, помню Цветкову, помню всех — они бы не оставили людей без помощи. И ночью — ночью свет виден издалека… один полет над этой безжизненной равниной и можно заметить тех, кто остался на поле боя, таких как я и Роман фон Унгерн.
— Третья ночь. — кивает Роман, присаживаясь обратно, на обломок ствола упавшего дерева: — сперва я не понимал, но как дошел до воды — понял. Вы тоже поймете, как увидите при свете дня. Вечером не разглядеть.
— Чего не разглядеть? — спрашиваю я, доставая из кармана кителя бутылку бренди и протягивая ее кадету.
— О! Англицкое! Настоящее! — радуется Роман, разглядывая бутылку единственным уцелевшим глазом, тут же отворачивает пробку и делает два огромных глотка. Наклоняет голову набок — чтобы драгоценная влага не протекла между зубов той половины лица, где остались только торчащие зубы и запёкшаяся на кости кровь. Морщится. Качает головой и протягивает бутылку обратно. Я машинально принимаю ее. Делаю глоток, совершенно не чувствуя вкуса.
— Я в первый раз как увидел — тоже не понял. — тихо говорит кадет: — но я уж второй день вдоль берега иду. Не было тут озера, Владимир Григорьевич. Никогда не было. Мы же карты изучали, сперва я думал, может порталом меня унесло куда, но потом… потом я остатки церкви нашел… сориентировался на местности. А еще берег у озера уж очень ровный. Это круг, Владимир Григорьевич. Отсюда не видно, кажется, что прямая линия, но это круг. Огромный круг. Вернее — сфера.
— Портальная бомба… — говорю я: — сфера, которая пропала в никуда…
— Огромная сфера. — уточняет Роман: — все, что было внутри… пуф! — он делает жест рукой: — пропало. А в земле осталась огромная яма. Дыра. Я даже не могу сказать какой диаметр у этой вот дыры… но она довольно быстро наполнилась водой. Видимо под землей были большие водоносные пласты… не знаю. Знаю только то, что на месте одного города и нескольких сел теперь вот это… — он взмахивает рукой, указывая на невидимую в темноте водную гладь: — Демона-то мы убили. Вот только… дороговато нам это обошлось. Все, кто рядом с ним был в этот момент, Владимир Григорьевич… а рядом — это даже не верста. Больше, намного больше. Кавалерия вся, это точно. Отряды магов- гасителей. Кирасиры, артиллеристы с калибром меньше сотни, команды гренадеров, даже заградительные команды… — он качает головой: — тяжелые потери. Никто никого не ищет, Владимир Григорьевич, никаких поисковых и спасательных отрядов, никаких летающих боевых магов над нами, а знаете почему? Да потому что искать некому.
— … — я делаю еще один глоток из бутылки, совершенно не чувствуя вкуса.
Глава 24
Глава 24
Ночь тянулась бесконечно долго, приходилось следить за костром и за тем, чтобы кадет Унгерн не замерз к чертям собачьим. У него и так ранение на половину лица, так еще и сознание время от времени теряет. Больше всего я жалел о том, что у нас нет обычного солдатского котелка — набрать воды из озера и сварить кусочки мерзлой конины, был бы бульон. Хороший бульон, пусть даже без соли — мигом бы поставил кадета на ноги. Но… чего нет, того нет. Кусочки павшей лошади мелко нарезали, насадили на прутики и воткнули их с другой стороны костра, чтобы пропеклись как следует. Впрочем, кадет ничего не ел, только пил бренди. И не хмелел совсем, мрачно глядя прямо в пламя единственным уцелевшим глазом.
Чтобы не замерзнуть с одной стороны и не поджариться с другой — приходилось менять положение, сидеть то правым боком к костру,
