часов я был занят переговорами. Что удивило, так это легкость в смене веры. Вернее не так, Ян и сам не понимал про то, в чем существенная разница западного христианства от восточного. Мои объяснения о том, от кого исходит дух святой, как правильно креститься, относится к иконам и другие тонкости про папу Римского и патриарха Константинопольского, не нашли понимания. Яннесколько недоумевал, но на предложение перекреститься, если того пожелает наш глубокоуважаемый братский святой отец, если что я про Спирку говорю, согласился.
В целом, что я понял из того путешествия, что уже почти что совершил — Ивану Ростиславовичу нужно ездить по князьям и «торговать» своим лицом. Тот же смоленский князь меня принял более чем благодушно, поселил даже в своем шикарном, лучшем на данный момент, что я видел, тереме. Была бы его дочь Елена постарше, так и подумал бы даже о родстве. Но… ей пять месяцев отроду.
Ростислав убеждал меня, что при обращении к нему, помощь будет. Я даже составил примерный перечень, что Братство было бы не против получить и в наглую отдал смоленскому князю. В Смоленске строятся ладьи, у нас же нет ни одного достойного кораблика. А это не правильно. После того, как у Братства появляются земли на Москве-реке, или когда мы выйдем прочно на Оку и Волгу, без хоть какого флота не обойтись.
В какой-то момент я даже подумывал отправится еще и в Туров, в Полоцк, в котором, как меня убеждал Ростислав Мстиславович, вполне лояльное к Братству боярство и князья. И понятно, что смоленский князь хотел примазаться к силе, которую уже составляет Братство, но так это нужно же нам использовать. С миру, с каждого княжества, по прочной нитке, так Братству выйдет… виселица… отличная рубаха. Или перефразирую: с мира по колечку, иноку-брату — кольчуга.
— Киев! — закричали впереди и я подобрался.
Нужно въезжать в столицу во всей красе, даже в красных сапогах с зеленой вязью.
А город отстраивался. Того потенциала, что еще оставался в этих местах хватало, чтобы быстро нивелировать потери и отстроить заново те здания, которые были сожжены не так давно. Не без моей помощи, следовало бы указать.
Что первое бросалось в глаза, так это порядок. Он может выбешивать, все эти досмотры, сопроводительные глиняные таблички, за которые приходится платить, за пошлину на въезд в город, собираемую с каждого воза и с каждого коня. Для кого-то такие правила с, казалось, неподкупными стражниками на воротах, могли показаться чрезмерными, а я так и нарадоваться не мог. Порядок, понимание, что есть сильная и деятельная власть в городе, внушали некоторую уверенность, что все может быть хорошо. Анархия –она не мать порядка, она дочь Хаоса и упадка. Общество не может во всех сферах само регулироваться, нужен пастырь, вождь, император, нужен аппарат принуждения и правопорядка. Только так, на том и стоять буду.
Расселялись мы все там же, у купеческой слободы. Цены несколько подросли и я уже было стал вести переговоры со своей внутренней жабой, чтобы та не сильно поедала меня, но прибыл наручный князя, который дал указания с нас денег не брать. Все за счет казны. Причем, не бесплатно, а князь самолично заплатит хозяевам гостиных дворов. Тут же и приглашение для меня и троих старших воинов прибыть в княжеский терем для беседы. Ну а через два часа на подворья прибыл обоз с фуражом и съестными припасами.
Внутри все ликовало. Все больше князь Изяслав Мстиславович рос в моих глазах. Даже если это и игра, заигрывание, такой вот иезуитско-византийский подкуп меня, якобы молодого и неразумного, все равно все в прок, все правильно.
С собой в княжеский терем, нынче обжитый на Брячиславовом дворе, я взял Боброка и Луку — пожилого воина-десятника из пришлых ратников, вроде бы он пинский. Нужно же было, чтобы нашу компанию юнцов разбавил человек, выглядящий мудрым. Впрочем, не только выглядящий, так как назвать Луку глупцом нельзя. Вот только и стратегического мышления, особенно княжескими, геополитическими категориями, он не имел, пусть и службу знал более чем хорошо.
— Великий князь ожидает, — сказал слуга, встретивший нас внизу крыльца великокняжеского терема.
Ждать того, что сам Изяслав выйдет со сбитнем и станет радостно кричать «Гой еси гости дорогие», не приходилось. Но и слуга повел себя учтиво, даже с последней ступеньки спустился и поклон отбил, пусть и не глубокий.
Испив сладкой воды, приправленной перцем, я направился в приемный зал великого князя киевского. Убранство палат было приличным, но у меня из головы все никак не выходили те узоры, что не так давно я рассматривал в тереме боярина Кучки.
Жив умелец, который все это рисовал, его, находящимся при смерти, нашли в одной из деревушек, что я проезжал, когда возвращался из Кучково. Вся спина молодого мужчины была исполосована розгами. Пусть уже раны чуть затянулись, но часть из них гноилась и пришлось даже мне самому заниматься промыванием и чисткой ран. А был наказан парень за то, что посмел нарисовать человека. Вот так! Без дозволения нельзя, по крайней мере, боярин Кучка не велел.
Так что есть у меня художник. И одной из задач будет раздобыть в Киеве красок. Может митрополит даже даст благословление на создание икон. Вот это будет бизнес, так бизнес.
— Великий князь! — зайдя в большую и светлую комнату, где стоял огромный стол, я поклонился.
За столом сидело немало людей. Не трудно было узнать митрополита Климента, а так же типичных греков-византийцев. Причем один из них был одеты в пурпурные одежды. А я то думал, что такие могут носить только члены императорской семьи. Ну не сам же василевсМануил пожаловал? Если бы и так, то не сидел бы он визуально ниже князя, который на большом стуле возвышался над столом.
Был еще за столом великого князя один на вид знатный гость. Одежда похожа на ту, что и русичи носят, но с каким-то западным душком. Чех или лях, скорее всего.
— Вот он, гости мои, тысяцкий, третий человек в Братстве, о котором мы уже так много говорили с вами, — представил меня Изяслав Мстиславович и обратился ко мне. — Садись за стол мой, гость, поешь, послушай, может что и скажешь. И твои люди, пусть присядут.
— Молод больно он, княже, — это высказал свой скепсис византиец.
— Молодость — это недостаток, который с годами проходит, — ответил я.
Наступила тишина, а после князь разразился смехом.
— Эко он тебе
