вдруг сменив тему, попросил у него журналы почитать, и Дик, довольный, что спутник отстанет от него на время, предался размышлениям о предстоящем путешествии. В своей куртке из длинноволокнистой австралийской шерсти, словно волк в овечьей шкуре, он принялся воображать мир удовольствий: непорочную синеву Средиземного моря, спекшуюся от зноя, благоухающую древнюю землю под оливковыми деревьями, крестьяночку из-под Савоны с ярким румянцем, контрастирующим на ее лице с зеленоватой тенью от листвы, как контрастируют краски на картинках в католическом молитвеннике. Он возьмет ее на руки и умыкнет через границу…
…но тут он бросал ее – нужно было спешить дальше, к Греческим островам, к мутным водам неведомых гаваней, к девушке, затерявшейся на берегу, к луне из популярных песенок. В дальнем уголке памяти у Дика хранилось множество безвкусных мальчишеских сувениров. Но и посреди захламленного магазина дешевых безделушек он умудрялся поддерживать ровное жгучее пламя интеллекта.
XVII
Томми Барбан был предводителем, Томми был героем… Дик столкнулся с ним на Мариенплац в Мюнхене, в одном из тех кафе, где мелкие игроки мечут кости на гобеленовых ковриках, а в воздухе стоит гул и треск от политических споров и шлепанья игральных карт.
За одним из столиков Томми хохотал своим воинственным смехом: «Ум-ба-ха-ха! Ум-ба-ха-ха!» Как правило, пил он мало; его коньком была отчаянная храбрость, и приятели его немного побаивались. Незадолго до того некий варшавский хирург удалил ему восьмую часть черепа, под только начавшими отрастать волосами еще виднелись швы, и любой слабак из посетителей этого кафе мог при желании убить его одним хлопком свернутой в жгут салфетки.
– …это князь Челищев, – представил Томми потрепанного седовласого русского лет пятидесяти, – а это мистер Маккиббен… и мистер Хэннан…
Последний был кругленьким толстеньким живчиком с черными волосами и такими же черными глазами, он немедленно вступил в беседу с Диком – судя по всему, ему доставляло удовольствие исполнять роль затейника-балагура:
– Прежде чем мы пожмем друг другу руки, должен вас спросить: что за шуры-муры у вас с моей тетушкой?
– Простите, я…
– Э нет, вы меня слышали. И что вы вообще делаете здесь, в Мюнхене?
– Ум-ба-ха-ха! – расхохотался Томми.
– У вас что, нет собственных тетушек? Почему бы вам не дурачить их?
Дик улыбнулся, а Хэннан сменил направление атаки:
– Все, хватит о тетушках. Откуда мне знать, что вы не придумали всю эту историю? Вы тут человек совершенно новый, и получаса не прошло, как мы познакомились, а вы уже сочинили бог весть какую небылицу про своих теток. А вдруг у вас что-то тайное на уме?
Томми снова расхохотался, а затем сказал добродушно, но твердо:
– Ну, хватит, Карли. Садитесь, Дик, расскажите – как вы? Как Николь?
Никому из этих людей он особо не симпатизировал и ни на кого из них особо не обращал внимания – он просто отдыхал перед грядущими битвами, как первоклассный спортсмен, играющий во второй линии обороны, в сущности, отдыхает большую часть времени, между тем как спортсмен калибром помельче лишь притворяется отдыхающим, а на самом деле пребывает в постоянном саморазрушительном напряжении.
Хэннан, окончательно так и не угомонившийся, сел за стоявшее рядом пианино и, время от времени обиженно оглядываясь на Дика, под аккомпанемент отрывочных аккордов стал бормотать: «Ваши тетки… ваши тетки», а потом пропел по нисходящей гамме: «И не тетки я сказал, а плетки».
– Ну, так как вы? – повторил свой вопрос Томми. – Выглядите вы не таким… – он запнулся, подыскивая слово, – не таким беспечным, как прежде, не таким… щеголеватым, я бы сказал.
Замечание, как показалось Дику, таило намек на то, что его жизненные силы иссякают, это вызвало раздражение, и он чуть было не ответил язвительным комментарием по поводу экстравагантных костюмов Томми и князя Челищева, претенциозный крой и расцветка которых были достойны воскресных фланёров с Бил-стрит, но объяснение неожиданно последовало само собой.
– Вижу, вас заинтересовали наши одеяния, – сказал князь. – Дело в том, что мы только что из России…
– А костюмы нам сшил в Польше придворный портной, – подхватил Томми. – Нет, правда – личный портной самого Пилсудского.
– Вы что же, совершали турне? – поинтересовался Дик.
Его собеседники рассмеялись, и князь довольно чувствительно хлопнул Томми по спине.
– О да, мы совершали турне. Именно так – турне. Большое турне по всем Россиям. Со всеми подобающими почестями.
Дик ждал объяснения. Оно последовало от мистера Маккиббена и состояло из двух слов:
– Они бежали.
– Вы сидели в русской тюрьме?
– В тюрьме был я, – глядя на Дика пустыми желтыми глазами, ответил князь Челищев. – Но я в ней не сидел, а скрывался.
– Побег был связан с трудностями?
– Да, с определенными. Пришлось оставить на границе трех мертвых красногвардейцев. Томми застрелил двоих… – Он показал два пальца на французский манер. – Я – одного.
– Вот этого я все же так и не понял, – вмешался мистер Маккиббен. – Почему они не хотели выпускать вас из страны?
Хэннан, крутанувшись на рояльном стуле и подмигнув всем троим, сказал:
– Мак думает, что марксист – это тот, кто окончил школу Святого Марка.
Это была история побега в лучших традициях приключенческого жанра: аристократ, в течение девяти лет прячущийся у бывшего верного слуги и работающий в государственной пекарне; его восемнадцатилетняя дочь, живущая в Париже, ее знакомство с Томми Барбаном… Слушая, Дик подумал, что этот ссохшийся реликт прошлого, словно бы сделанный из папье-маше, едва ли стоил трех молодых жизней. Кто-то спросил, не было ли Томми и Челищеву страшно.
– Только когда бывало холодно, – ответил Томми. – Мне всегда страшно, когда я мерзну. Во время войны в холодную погоду было страшно.
Маккиббен встал.
– Я должен идти. Завтра утром мы с женой и детьми едем на машине в Инсбрук… И с гувернанткой, – добавил он.
– Я тоже завтра туда еду, – сказал Дик.
– В самом деле? – воскликнул Маккиббен. – Почему бы вам не поехать вместе с нами? У нас большой «Паккард», и в нем будут только моя жена, дети и я сам… и гувернантка.
– К сожалению, я не…
– Конечно, она не совсем гувернантка, – жалобно глядя на Дика и не обращая внимания на его слова, сказал Маккиббен. – Кстати, моя жена знакома с вашей свояченицей Бейби Уоррен.
Но Дик не собирался бросаться в омут головой.
– Я договорился с двумя знакомыми ехать вместе.
– О! – Маккиббен сник. – Что ж, тогда позвольте откланяться. – Он отвязал двух чистокровных жесткошерстных терьеров от соседнего столика и собрался уходить; Дик представил себе битком набитый «Паккард», который, пыхтя, движется к Инсбруку: Маккиббены, их чада, багаж, два тявкающих терьера… и гувернантка.
– В газетах пишут, что имя его убийцы уже установлено, – услышал он голос Томми. – Но родственники не хотят разглашать его, поскольку это
