– Отнюдь, – усмехнулся Кривоколенов. – Пылкость ваша… – он на секунду задумался. – Пылкость и приверженность ваша меня радуют… Да… Однако, простите старика, меня… э… давно уже смущает некий каверзный вопросец. С тех самых пор, когда дочка ввела меня… э… в курс, что ли, как нынче говорят, так он и засел в голове. Мария Кюри, как вы знаете, обожгла руки, работая с радием… Она… э… не понимала еще, с чем имеет дело… Потом в науку пришли пылкие и приверженные, которые уже понимали… И находились… э… некоторые, кои голыми руками таскали те самые куски урана, про которые вы изволили упомянуть…
– У нас, – сказал Лагутин, – разработана система защиты…
– Не о том я, – перебил академик. – Я просто хочу уяснить, как далеко… э… направлены ваши пылкие устремления?
Лагутин понял наконец, куда клонит старик.
– Об этом, – сказал он, – говорить еще рано. Во всяком случае, если потребуется, то я… – Тут он взглянул на Машу. Она, опустив глаза, теребила уголок скатерти. – То я готов, – закончил он жестко.
Академик задумчиво повертел в пальцах чайную ложечку. Потом аккуратно положил ее на блюдце.
Все трое поняли, что дальше разговаривать на эту тему не имеет смысла.
***
Прошло несколько дней. Отец по вечерам стал запираться в кабинете: занимался какими-то расчетами. Маша видела, как на краю его стола пухла стопка исписанных листов бумаги. От вопросов академик отмахивался. Только однажды поинтересовался, как идут дела у Лагутина. Маша сказала, что они начали испытывать памятрон. Степан Александрович внимательно выслушал рассказ о странных результатах первых опытов и только покачал головой.
А результаты были и в самом деле странными. «Поле памяти», как его назвал Лагутин, просто убивало крыс. Да еще как! В первые же секунды из животных клочьями лезла шерсть, голая шкура на глазах вздувалась буграми, которые тут же превращались в язвы. Крыса теряла привычные очертания, и через минуту на полу клетки оставался только бесформенный кусок мяса. Лагутин недоумевал. Он не ожидал, что поле, создаваемое памятроном, окажется таким опасным.
– Это страшно, – говорила Маша. – Безобразно и страшно.
Лагутин соглашался, что это страшно, но опыты продолжал. В лабораторию заходили сотрудники, качали головами, цокали языками, но вслух не высказывались. Как-то забрел сюда и Тужилин. После того как он написал статью, в которой раскритиковал идеи Лагутина о наследственной памяти, ученые только церемонно раскланивались при встречах. Говорить о чем-либо не имело смысла, настолько полярны были их взгляда. Теперь же, прослышав о неудачах Лагутина, Тужилин счел необходимым лично засвидетельствовать свое «уважение коллеге», как он выразился, и еще раз напомнить о старом споре.
У Тужилина была безупречная репутация мыслящего ученого. Его работы часто публиковались. На них ссылались молодые сотрудники. К нему за советом и помощью обращались диссертанты. Словом, Тужилин был вполне благополучным человеком. А Лагутин его не любил. Но Тужилину это было безразлично.
Постояв возле клетки с очередной лагутинской жертвой, Тужилин поправил очки и заметил:
– Видите, коллега. Эксперимент еще раз свидетельствует о безнадежности идеи. Нельзя ставить науку с ног на голову… Авторитеты… И что вы хотите от крыс?..
– От крыс я ничего не жду, – рассердился Лагутин.
– Тогда что же? – пожал плечами Тужилин. – Вы бы поделились…
– Все это проще пареной репы, – сказал Лагутин. – Поле должно изменить поведение крысы. Понятно? И я найду режим, в котором это произойдет.
– Значит, вы уверены, что ДНК?..
– Уверен…
– Ну, знаете ли. Мы говорим о доказанном. В ДНК вы ничего не найдете.
– А кто доказал? – возмутился Лагутин. Ему явно не хватало выдержки, и он горячился. – Когда-то божественное происхождение человека считалось тоже доказанным.
– Ну, это, знаете ли…
– Знаю… Инакомыслящих – на костер. Так, кажется, было?
– Исторические параллели, знаете ли, неуместны. Мы живем в другое время.
– Правильно. Статьи пишем. Утверждаем, что нет бога, а есть условный рефлекс. А ведь как вы ни бейтесь, цепочка условных рефлексов не даст вам больше того, что имеет.
– Но и вам, коллега, – позволил себе съехидничать Тужилин, – ДНК не дает больше.
– Даст!
Тужилин пожевал губами и выразил свое сожаление. Когда он ушел, Маша сказала, что Лагутин вел себя как мальчишка. Он махнул рукой и объяснил, что с детства не любит вот таких маленьких, чистеньких и благополучных. Они почему-то вызывают отвращение своей безукоризненной ясностью, которая на поверку оказывается рядовой тупостью.
– Не так уж он туп, – заметила Маша. – И можешь быть спокоен, он не зря нанес тебе визит…
– Пускай, – отмахнулся Лагутин. – Ну, напишет еще статью.
– А нам запретят опыты.
– Не запретят. Я говорил с людьми, которые смотрят на вещи другими глазами. Тужилин прав в одном: не те нынче времена. Хотя тужилины и в эти времена умудряются процветать.
Потом все пошло своим чередом. Лагутин с утра забирался в лабораторию. Маша приходила несколько позднее. Щелкали тумблеры, тихо гудел памятрон. Крыса погибала. На стол ставилась очередная клетка. И так до поздней ночи. Однажды Маша сказала:
– Все-таки я не понимаю, чего ты добиваешься? Не может ведь наш памятрон превратить крысу в лягушку. Я повторяю тужилинский вопрос: чего ты ждешь от крысы?
– Поведение. Понимаешь, она должна изменить поведение.
– А может, мы вообще ошибаемся?
– Кто его знает, – задумчиво сказал Лагутин. – Честно говоря, я надеюсь, что памятрон способен на большее, чем расплавлять клетки. Но в чем фокус? Что-то мы делаем неправильно. Это ясно. Вот если получить хоть одну информацию. Пока мы даем клеткам только приказ о перестройке.
– И тебе, между прочим, не дают покоя обезьяны в сельве?
– Это только домыслы. Всего-навсего, – медленно ответил Лагутин. – Но когда я читаю об обезьянах… Видишь ли, мне иногда кажется, что кто-то опередил нас. Возможно, он шел иным путем. А может, тем же, что и мы… Трудно сказать… Достоверно я могу утверждать, что у того человека была иная цель, чем у нас. Мы хотим вернуть людям прошлое, а этот кто-то стремился ввергнуть людей в прошлое. Превратить в фиолетовых обезьян все человечество… Вспомни цепную реакцию распространения этой… нет, не эпидемии. Тут нужно какое-то другое слово, которого пока еще нет в лексиконе. Но не в этом дело… Впрочем, ты ведь знаешь…
– Очень мало мы знаем, – задумчиво откликнулась Маша. – Значит, надо искать режим. А может, надо от крыс отказаться? На собачках. Но я не смогу на собаках. Мне их жалко. И вдруг Тужилин прав? Может быть, молекула ДНК не содержит ничего, кроме программы строительства белка.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
