Манат зашелестела тысячью смешков и развела белые-белые руки:
Разве я уже не отдала тебе самийа, о шейх?..
– Величайшая! – взвыл Салман. – Заступись за нас! Он у бану суаль всех посек! Прикажи ему, величайшая! Скажи свое слово!
Богиня запрокинула голову и расхохоталась. Внутренности Салмана выморозило от этого смеха.
Манат нагнулась. Показала зубы в улыбке. И вспыхнула над шипящим, прижимающим уши сумеречником:
Отдаю его вам! Взыскивайте!
Самийа зарычал. А Богиня ткнула пальцем ему в лицо:
Окажи мне вторую услугу, Стрелок. Исправь содеянное. Защити этих людей.
И с леденящим душу смешком добавила:
А как сделаешь – за тобой останется последний должок…
Сказав так, Манат разом исчезла.
Острое, страшное сияние погасло.
Ужас отпустил сжавшееся в комок сердце, нездешнее удалялось, смывалось из полудня.
Вокруг продолжали рыдать. Пережившие страшное люди всхлипывали, шмыгали носами.
И тут послышались вопли:
– Тревога! Идут! Чужие идут!!.. Карматы-ыыыы!
Сумеречник пошатнулся и мрачно кивнул, улыбаясь. Нехорошо улыбаясь.
Кстати, а почему он стоит? Он же на коновязи висел… Ладно, прошлое есть прошлое. Надо глядеть в будущее. Не зря говорят: судьба не Бог, ей не подчиняйся.
И Салман мрачно процедил:
– Слыхал, что Хозяйка сказала? Теперь ты наш. Будешь должен за лошадь, сволочь.
Самийа дернул плечом, кривя разбитые губы. И процедил:
– Кинжал отдайте, ворюги.
– Так постоишь, – злобно бросил Салман.
Еще кинжал тебе, как же… Вставьте змеюке зубы, она больнее укусит…
У дальних шатров заполошно голосили. Карматы, говорите? Ну что ж, человек, как говорится, родится не хуже собаки. Перед Манат ты обоссался, Салман ибн Самир. А вот перед людьми ты в штаны прудить не будешь. Не к лицу – стыдно.
* * *Чтобы понять, что происходит и почему орут, Салману пришлось раздать пару плюх.
Никаких карматов, конечно, никто не видел. Зато пожаром в сухой траве бежала весть: идут гвардейцы, везут катибов. Точнее, уже привезли. Пришли большой силой в главное кочевье – его разбили у оазисов Лива, как всегда в это время года. До того, как нагрянуть к мутайр, сборщики податей уже прошлись через пальмовые рощи Лива – и собрали там многое. Не только финики. И вроде как «погостили» у кальб – целый караван с данью отправили на юг. Теперь вот стервятники двинули на север, за корабельной податью.
– Откуда катиб? – хмуро поинтересовался Салман у мальчишки. – Из Бадра?
Тот показал белые целые зубы:
– Из Хайбара, о шейх!
Оставалось лишь сплюнуть. Сборщики налогов приходили поочередно: сначала из Медины. Потом из Бадра. А два года назад в Хайбаре открыли таможню – вроде как для торговли с племенами таглиб, а на самом деле с карматами, об этом каждая собака в кочевьях знала. Сборщики полезли и оттуда. Ну и раз в год наведывались карматы – это за данью. Остальные два или три раза в год они приходили за заложниками и проводниками. Ну и за фуражом для идущих на север отрядов.
– Много взяли уже?
Парнишка поник нечесаной головой:
– Палатки обыскивают, о шейх. Говорят, на строительство флота по динару с шатра нужно собрать…
– По динару?!..
– По динару, о шейх! Еще говорят, что в этом году динар стоит не двадцать дирхам, а тридцать…
– Так…
– Сказали, что им плевать, что из Бадра уже приходили. Либо скотиной возьмут, сказали, либо людьми. За девственницу они согласны дать пять динаров. За молодую девушку три. За юношу – тоже три, – бойко тараторил паренек.
– Ну и?..
– Старых невольников они не берут! Молодых набрали, но пока мало. Жребий будем кидать, о шейх…
– Так…
А ведь он еще не платил карматам…
И вдруг:
– Это вранье.
Зачем-то он обернулся на этот хриплый, но все равно нечеловеческий голос.
Сумеречник смотрел в землю и вертел в руках хворостину.
– Я тебя спрашивал, что ль? – мрачно поинтересовался Салман.
На самийа хмуро поглядывали. Сумеречник, не обращая внимания на злые шепотки и ропот, упрямо повторил:
– Я говорю, что это вранье. Нет такого курса, чтобы динар стоил тридцать.
– А ты почем знаешь?
Вот зря он ввязался в этот спор. Но теперь-то что делать? Пришлось развернуться и подойти поближе.
Самийа по-прежнему глядел в землю:
– Корабельную подать уже собирали – зимой. И ее размер – не динар с шатра. А серебряный дирхем с очага. И еще. Ты ашшарит?
Вот это совсем хорошо – сумеречник спрашивает Салмана ибн Самира о его родстве!
– Да ты кто такой?..
– Вы – верующие ашшариты? Или язычники?
– Да как ты…
– Если вы – верующие, то никто не может забрать и продать ваших людей – ни в счет подати, ни в счет долга. Это против закона.
Разбитая морда злобно скривилась. Салману почему-то полезла в голову мысль: надо же, как у него силы есть на ногах держаться, человека так отмутузь – он неделю не встанет…
– А тебе почем знать? – встрял в разговор сын Мустафы, Аяз.
Ну хоть кто-то умный нашелся…
– И последнее, – мрачно процедил самийа. – В Хайбаре всего сто пятьдесят гвардейских копий. И каждое из них должно находиться на своем месте – граница. А вы говорите, что в кочевье пришло пятьдесят всадников в полном вооружении. Треть хайбарского гарнизона в трех фарсахах от Хайбара? Собирают подать? Такого не может быть, потому что этого не может быть никогда.
– Так, – строго сказал Салман ибн Самир. – Ты нам голову не морочь. Хочешь чего сказать – говори враз, четко и по существу. Ну?..
Самийа сплюнул темной от крови слюной и пробурчал:
– Да пожалуйста. Я хочу сказать, что те, кто сейчас разоряет ваше кочевье, такие же халифские гвардейцы и катибы, как я – ятрибский имам.
Салман ибн Самир сурово кивнул:
– Едем. Посмотрим, сколько в твоих словах правды, о бедствие из бедствий.
* * *Расползавшиеся среди каменистых холмов шатры быстро погружались на дно ночи – пустыня уходила во тьму, словно и не горело только что красным небо на западе. За спиной над изломанным горизонтом еще тлело розовато-желтое, но тени всадников уже растекались чернилами.
В становище орали, голосили и жгли факелы. И костры. Над кострами вились высокие, остро пахнущие мясом дымы. Ревели от смертного ужаса верблюды.
– Эти незаконнорожденные режут наш скот… – тихо пробормотал Аяз, сжимая в кулаке плеть.
Шейх мрачно харкнул, как рыкнул, и ткнул верблюда палкой. Тот, вихляясь, зашагал вниз по склону.
Навстречу выбежала целая толпа стонущих женщин. Паруся покрывалами, они семенили, переваливаясь, словно потешные нелетучие черно-белые птицы, которых Тарегово племя часто видело во льдах крайнего юга. Правда, среди топочущих фигур не мелькало белое – на них шла стая совершенно черных пингвинов.
– О шейх! О шейх! Они выкинули всех из твоего шатра, оооо!..
Тарег скользнул вниз с крупа Аязовой лошади. Тот, конечно, ничего не заметил.
Говорите, исправить содеянное, госпожа? Да запросто…
Шатер Салмана ибн Самира легко было узнать – именно там орала главная толпа. Бедуины что-то выменивали, совали в руки, пихали и волокли за локти верещащих детей. Ржали, вздергивали головы лошади. Палили высокие, щедрые – чужой ведь хворост – костры.
Толстый добротный тент бился под порывами ночного ветра, тканые узоры рябили в мельтешащих отблесках пламени, свет рассекали тени. Сидевший у растянутого полотнища человек кивал высокой чалмой. Растопыренная в локтях, большеголовая тень уродливо расползалась по втягивающемуся, хлопающему под порывами занавесу.
Под ногами хрустел щебень.
Вокруг чалмоносного стояли – шестеро в хороших атласных халатах. Не в панцирях. Судя по мятым частым складкам, даже кольчуг под роскошную блесткую ткань они не поддели. Даже шлемами не озаботились – так, кожаные колпаки, обмотанные от пекущего солнца тканью. Стояли вольно, блестели зубами в улыбках, поигрывали пальцами по рукоятям сабель. Двое опирались на длинные рубящие копья. Айяры, не гвардейцы.
И знамени – нет. Ничего нет – ни вымпела-рийа. Ни обычной при катибах прислуги – столик стоял, на столике ларец. И все. Но не было ни абаки, ни обычного сундука с бумагой, ни ящичков для чернил, ни чернильниц или каламов – ничего. Ни мальчишки, присыпающего песком свитки и плавящего сургуч, ни чтеца, ни писаря. А зачем, в самом-то деле, бедуины все равно ни читать, ни считать не умеют…
Предводитель сборщиков возвышался над гомоном – под ним топталась и кивала мордой высоченная коняга явно не ашшаритских кровей. Рядом, круп к крупу, держались еще двое на хороших кохейланах в чеканных дорогущих налобниках. Кони всхрапывали, пускали с мундштуков пену, мотали пышными алыми кистями на трензеле. На выпуклых маленьких щитах медно отблескивало пламя костров. Все трое при длинных копьях – остро торчали парные гвозди вверху древка, трехгранные лезвия лоснились свежей смазкой.
