США. Первый в мире университетский курс социологии[575] был прочитан в 1876 году в
американском Йельском университете (его автором стал Уильям Грэхем Самнер[576], перешедший в социологи из экономистов). Через 30 лет в США появилось уже достаточно социологов[577] для основания в 1905 году Американской социологической ассоциации[578].
Благодаря столь раннему старту американская социология к концу XIX века ничуть не отставала от европейской[579], а после Первой мировой войны, разорившей континентальную Европу, окончательно утвердилась в качестве лидера[580]. Именно в США эмпирическая социология, долгое время остававшаяся в тени более традиционной теоретической[581], стала полноправной научной дисциплиной. Произошло это после публикации в 1918 году фундаментального исследования Уильяма Томаса и Флориана Знанецкого «Польский крестьянин в Европе и Америке». Пятитомный труд, почти целиком состоявший из первичных социологических данных (писем и дневниковых записей тех самых крестьян), стал результатом восьмилетней работы социологов в Европе и США. После его появления абстрактные теоретизирования на тему «общества» стали для американских социологов не столь интересны, как добыча и систематизация первичных фактов. Социологический факультет Чикагского университета (того самого, созданного только в 1890 году), профессором которого был Уильям Томас, стал центром новой американской социологии («Чикагская школа»). Преподаватели и студенты факультета с энтузиазмом подключились к исследованию всего на свете, вооружившись методологией case study — изучения отдельных явлений социальной жизни с помощью интервьюирования их непосредственных участников[582].
Параллельно с академической наукой в США набирала силу и совершенно прикладная социология. На фоне газетного бума (газеты в те годы заменяли людям сегодняшние телевидение и интернет) все большую популярность приобретали «соломенные опросы»: в газетах публиковались карточки с вопросами, которые можно было вырезать и прислать в редакцию, высказав свое мнение по какому-нибудь острому вопросу (позже такие опросы перекочевали на радио). С 1916 года журнал The Literary Digest начал проводить опросы по президентским выборам (рассылая карточки с уже оплаченным ответом)[583]. К моменту, когда американские социологи пресытились словесной информацией о разнообразных частных случаях и захотели количественных данных, к их услугам уже был готов инструмент общенациональных опросов.
Опросы меньших масштабов пользовались широкой популярностью в американских городах с их давними традициями самоуправления:
Масштабы «Спрингфилдского обследования», которым руководил Шелби Харрисон, превышали все достигнутое ранее. В 1912 году Фонд Расселла Сейджа[584] создал Отдел социальных обследований и общественного наблюдения. За 3 месяца до опроса в Спрингфилде (штат Иллинойс) развернулась шумная газетная кампания по выявлению «социальных проблем». В проект включились все жители города, каждый из которых внес в фонд проекта 10 центов. Кроме того, в работе участвовали тысячи добровольцев [Батыгин, 1995].
Даже крупный бизнес не остался в стороне от этого всеобщего увлечения социологией. Так, в 1927–1932 годах компания Western Electric провела масштабное исследование производительности труда на сборочном конвейере[585]; а в 1937 году Фонд Рокфеллера запустил не менее знаменитый Radio Research Project[586] — общенациональное исследование влияния средств массовой информации (то есть радио; телевидение тогда еще не было массовым) на американское общество. К руководству проектом были привлечены видные социологи Пауль Лазарсфельд[587] и Теодор Адорно. Выдающихся научных результатов в проекте получить так и не удалось, но политически он оказался чрезвычайно удачным: в 1940 году штаб-квартира проекта разместилась в Колумбийском университете (Нью-Йорк), Лазарсфельд стал его профессором и вскоре реорганизовал частный Radio Research Project в университетское Бюро прикладных социальных исследований[588]. Так благодаря частному исследованию в американской социологии появился новый центр влияния, тяготеющий к количественным методам («Колумбийская школа»).
Триумфом количественных методов стал выход в 1949 году фундаментального исследования «Американский солдат». Его автор, Самюэль Стауффер[589], хотя и принадлежал географически к Чикагской школе, уже с 1936 года регулярно обсуждал с Лазарсфельдом методологию количественного анализа и в этой работе сделал решающий шаг от расплывчатых интервью к точным количественным анкетам. За годы войны ему и его ассистентам удалось опросить 500 тысяч американских солдат более чем по 200 разных вопросников. Результаты исследования, едва уместившиеся в два увесистых тома, оказались чрезвычайно интересными (сам Хемингуэй зачитывался этой книгой) и во многом неожиданными:
В 1967 году на собрании Американской социологической ассоциации Пауль Лазарсфельд делал доклад по методам измерения и остановился на мнимых тривиальностях, в которых часто упрекают социологическую науку. Известно, что солдаты с более высоким уровнем образования проявляли во время войны больше психоневротических симптомов, чем их менее образованные товарищи, — психическая нестабильность интеллектуала не требует особых доказательств. Южане лучше переносят жаркий климат южных морей, чем северяне, — это просто трюизм. Рядовые белые больше стремятся стать унтер-офицерами, чем рядовые негры, — отсутствие у негров честолюбия вошло в поговорку… Самюэль Стауффер потратил для получения этих выводов много сил и энергии. Не лучше ли принимать их без доказательств и сразу переходить к более глубокому уровню анализа?
На самом деле каждое из этих утверждений прямо противоположно тому, что было обнаружено в действительности. Солдаты с низким уровнем образования более невротичны, чем их более образованные товарищи; южане не обнаружили по сравнению с северянами большей адаптации к тропическому климату; негры больше стремились к повышению в должности, чем белые [Батыгин, 1995].
К началу 1950-х американская социология превратилась из интеллектуальной забавы в мощную, поддержанную как университетами, так и частными фондами исследовательскую дисциплину, способную давать верные ответы на самые сложные вопросы об общественной жизни. Традиции Чикагской школы учили социологов без колебаний браться за изучение любого предмета, будь то гангстеры или эмигранты. Только-только появившаяся Колумбийская школа вооружала их надежными методами получения объективного знания. Рано или поздно эта научная махина должна была обнаружить в американском обществе то, что Гаэтано Моска за полвека до этого разглядел в итальянском. Вопрос заключался не в том, доберется ли американская социология до правящего класса, а в том, как скоро и трудами каких социологов она это сделает.
Биография Флойда Хантера[590], которому посчастливилось победить в этой невидимой гонке, служит прекрасной иллюстрацией новой эпохи в теории Власти. Он родился в семье кентуккийского фермера, в четыре года пережил развод родителей и детство провел, переезжая от отца к матери и обратно. Совершеннолетие Хантера пришлось как раз на начало Великой депрессии, он несколько лет не мог найти работу, голодал, бродяжничал и даже поучаствовал в знаменитом Марше ветеранов на Вашингтон (1932). Устроившись наконец социальным работником (благодаря «новому курсу» Рузвельта, создавшему дополнительные рабочие места в госсекторе), Хантер изо всех сил держался за профессию, постоянно повышая свою квалификацию. К середине 1930-х он перебрался в Чикаго, где прослушал два курса лекций в местном университете (как раз в годы расцвета Чикагской школы) —
