— Вы здорово поговорили с ними, — восхищенно сказал он. — Вы бы видели их лица. Их дух сломлен. Но я бы предпочел работать с ирландцами, это мигом укротило бы деревню. Они выглядели просто больными, когда вы ускакали, миссис Мак Эндрю. Они стояли как высеченные.
Я холодно смотрела на Брайена. Его злоба напоминала мне о той странной роли, которую я играла. И тех отвратительных средствах, которыми при этом вынуждена была пользоваться. Я кивнула.
— Возвращайтесь к людям, — приказала я. — Я хочу, чтобы общинная земля была готова как можно быстрее.
Чтобы не слишком расстраиваться, я сама отправилась туда попозже в сумерках, часов около четырех. Передо мной возвышался новый забор, который отмечал границы участка на этот год. На следующий год мы огородим еще большие земли, потом еще, и так до тех пор, пока не останется только луг для сенокоса, цветы теперь будут расти только там, куда не добраться плугу. Вся общинная земля превратится в громадное поле пшеницы, и этот злосчастный забор, который причинил столько горя Экру, станет всего лишь первым в череде уроков, которые должны научить бедняков, что землей владеем только мы и что через несколько лет они даже ступить сюда не посмеют без разрешения. Но позади забора я видела холмы и долины, утопающие в лесах. И мое сердце болело.
Домой я возвращалась в спешке, чтобы не опоздать к купанию Ричарда. Я хотела успеть натянуть на него кружевную ночную рубашку, потискать его сладкий круглый животик, пощекотать холодными пальцами под мышками. Мне хотелось успеть вовремя, чтобы причесать его волосики и сделать смешной хохолок на затылке, а потом спрятать лицо в теплой шейке и нюхать, нюхать сладкий и чистый запах детского тельца. Но больше всего я хотела видеть его, чтобы уверить себя: у меня действительно есть сын, который обязательно станет сквайром, если я все буду делать правильно и не сойду с ума, разрывая на части живое сердце Вайдекра.
На следующее утро Джон Брайен явился еще до завтрака. Он ожидал в передней, и моя горничная, Люси, сказала мне, что он пришел, когда я еще одевалась. Когда наши глаза встретились в зеркале, я удивленно приподняла бровь.
— Тебе не нравится Джон Брайен, Люси? — спросила я.
— Не могу так сказать, — коротко ответила она. — Я с ним едва знакома. Я знаю только, что у него есть работа и он получает в два раза больше любого из нас в Экре, но он никогда не одолжит ни пенни никому из родни своей собственной жены. Он оставил молодого Гарри Джеймсона без работы на всю зиму, хотя знал, как отчаянно тому нужны деньги. Я не слишком уважаю его. Но большинство в деревне его просто ненавидит.
Я усмехнулась. Люси не была больше деревенской женщиной, поскольку жизнь ее проходила в усадьбе и она могла не заботиться о хлебе насущном. Но в Экре у нее оставались родственники, и от нее можно было узнать, что происходит там.
— Я тоже не люблю его, — ответила я, пока она укладывала мои волосы в высокую прическу, оставив несколько завитков на висках. — Но почему он не на работе сегодня утром? Хватит, Люси. Там, должно быть, опять беспорядки.
Люси еще пару раз коснулась моих волос и послушно отступила.
— Они никогда не кончатся, если вы станете огораживать землю, которая всегда принадлежала деревне, — отважно произнесла она.
Я пристально посмотрела на нее в зеркало и не отводила глаз, пока она не смутилась.
— Эта земля принадлежит Вайдекру, — твердо сказала я.
Продолжая пристально смотреть на нее, я размышляла о том, что если Вайдекр когда-нибудь и станет богаче, а мой сын, в конце концов, усядется в кресло сквайра, то это достанется мне слишком дорогой ценой.
При этой мысли плечи мои невольно передернулись, и я, оторвавшись от зеркала, пошла к Джону Брайену.
— Да? — холодно спросила я. Он судорожно мял в руках шапку, и его глаза тревожно бегали от страха, что он принес мне дурную весть.
— Миссис Мак Эндрю, эти ваши заборы, — заговорил он, сразу забыв свой городской выговор, — они повалили их и сломали. Почти вся работа, что мы сделали вчера, пропала даром.
Моя голова от неожиданности дернулась.
— Это работа Каллера? — резко спросила я. Страх, прозвучавший в моем голосе, заставил Брайена замолчать и странно посмотреть на меня.
— Что за Каллер? — спросил он.
— Какой-то каторжник, — отмахнулась я. — Осенью он сжег плантацию мистера Бриггса. Могло это быть его работой? Или это кто-то из деревни?
— Конечно, из деревни, — уверенно ответил Брайен. — О том, что вы надумали огородить земли, еще никто не успел услышать. Клянусь, я даже знаю, кто это сделал.
— Кто же? — спросила я. Мое лицо, резко побледневшее и покрытое холодным потом, стало приобретать нормальный оттенок. Если это не Каллер, то с любой другой опасностью я справлюсь. На секунду мне показалось, что земля разверзлась у меня под ногами и Каллер, так странно сидящий на лошади, приближается ко мне из мрака преисподней. Но сейчас я уже успокоилась. Брайен прав, никому еще ничего неизвестно.
— Кто из деревни это сделал? — мой голос опять был спокоен.
— Младший сын Гаффера Тайка, Джон. А также Сэм Фростерли и Нед Хантер, — уверенно называл имена Брайен. — Они работали очень медленно и весь день были угрюмы. Они — известные зачинщики беспорядков. К тому же эти парни последними ушли с работы и всю обратную дорогу о чем-то переговаривались. И первыми явились утром. Я заметил, как они улыбались. Готов спорить на недельное жалованье, что это они.
— Это серьезное обвинение, оно грозит виселицей, — сказала я. — У вас есть доказательства?
— Нет, — ответил Брайен. — Но вы же знаете, какие они отъявленные хулиганы. Конечно, это дело их рук.
— Да, — задумчиво протянула я. Отвернувшись к окну, я стала смотреть далеко, далеко, за сад, за выгон, туда, где синели самые дальние холмы. Брайен кашлянул и нетерпеливо переступил с ноги на ногу. Но я продолжала молчать.
— Мы не станем ничего предпринимать, — ровно сказала я, все обдумав. — И вы тоже помалкивайте. Незачем скакать в Экр, едва что-нибудь случится. Поставьте заборы снова и почините те, которые успели поломать. Ничего не говорите этим троим: молодому Тайку, Сэму Фростерли и Неду Хантеру. Думаю, что это просто молодечество и дурной нрав. Они забудут об этом.
Я знала, что у Брайена нет доказательств, и мы ничего не можем делать. Деревня закрыла передо мной свои двери и сердца. И если я арестую этих самых веселых, работящих и славных парней, то я не просто лишусь всеобщей симпатии, меня начнут ненавидеть.
Эти трое, действительно, были отъявленными хулиганами с тех пор, как их выгнали из деревенской школы: они воровали яблоки в наших садах, браконьерничали в наших вольерах, таскали лососей из Фенни. Но один из них всегда первым приглашал меня танцевать во время наших праздников и, пока остальные хлопали в ладоши и подсвистывали в такт, лихо вертел меня в танце и его красное лицо радостно улыбалось. Они были плохими парнями — по деревенскому суждению. Но в них не было унции порока или злобы. И любая девушка из деревни была бы счастлива отдать им свою руку, но им едва двадцать и они находились в той счастливой холостяцкой поре, когда молодые люди наслаждаются компанией друг друга и пинтой эля больше, чем самой прекрасной девушкой деревни. И хотя, случалось, они срывали и поцелуи за копной сена летом или под омелой зимой — они не думали о женитьбе.
Насколько я знала их — а я думала, что знала, — сломать наши заборы для них было своего рода игрой. Если этого не заметить, шутка потеряет свое очарование и больше не повторится. К тому же я верила, что они любят меня.
— Оставьте это, — опять повторила я. — И пусть они не знают, что вам известно о них.
Брайен кивнул, но по его глазам я поняла, что он считает мой поступок слабостью. Меня это не заботило. Его мнение не значило для меня ровным счетом ничего. Я была права больше, чем он — с его грошовой боязнью оказаться посмешищем для трех молодых парней.
