не помогал мальчишке справиться с его внутренней агонией, наоборот, всем было абсолютно наплевать. Частный приют представлял из себя захолустье, сарай, барак. Отсутствие условий жизни для взрослого человека не то, что для группы детей-сирот, как Кевин. Воспитатели были хуже надзирателей: злые, жестокие, циничные и продажные. Брали детей в свою мини-коллекцию сироток ради государственной помощи ради такого «благого дела», как воспитание брошенок.
Побои, голодовка, лечение ремнем от всех болезней — вот, что видели дети, находившиеся здесь. Зашуганные, грязные, озлобленные маленькие волчата, которые мысленно сердечно ненавидели своих мучителей, но Кевин немного отличался от них. Бесспорно, он не был мазохистом с малых лет или ему было по вкусу все, что с ним вытворяли эти взрослые, но он попросту не мог почувствовать всепоглощающей ненависти, от которой перед глазами вставала пелена. Не мог. Хотя даже не пытался.
Являясь эдаким ребенком-маугли который не может не вымолвить ни слова, ни звука, замкнутый и одинокий, он не доставлял воспитателям особый забот. О нем вспоминали лишь, когда надо было съесть не первой свежести пресный недоваренный рис с каким-нибудь месивом, которое взрослые с усмешкой называли «мясо-соевой кашей», или же если он по их мнению давно не получал профилактические воспитательные работы «воспитатель-ребенок». Если в первом случае его могли так и не позвать, то второе не обходилось без внимания никогда.
Так вышло, что малыш так до сих пор и не оправился от той болезни, его всего лишь немного подлечили чтобы не «подох», как выразилась супруга хозяина этого места, являющейся одной из воспитательниц, а после отправили к остальным детям в общую комнату.
Дружбы он не водил ни с кем, чего уж там, он даже не знал, как кого зовут, ему это было попросту не интересно. Все свое свободное время он сидел в каком-нибудь дальнем углу и потихоньку чах на глазах, захваченный в плен собственным отравленным болью разумом. Другие дети поначалу глазели на него, как на диковинную зверушку, а когда поняли, что он ничем не отличается от овоща, потеряли к нему всякий интерес. Оно и к лучшему — его никто не трогал, кроме тех мучителей.
В один из дней, когда воспитательница с особой жестокостью порола Кевина просто потому что ей показалось, что он недостаточно хорошо смахивал на ребенка-сироту, она вдруг резко осознала, что ни разу не слышала, как он плачет в голос, закатывается в жуткой истерики от боли, не просил ее остановится охрипшим от рева голосом, и взбесилась сильнее, словно разъяренная бестия.
— Сученыш, ты почему не разговариваешь? Не мычишь, как скотина? А?! — женская рука схватила шестилетнего за взъерошенные волосы, жестко оттягивая их назад, так что голова Кевина запрокинулась до боли в шее, а в цепких руках остались несколько клочков волос.
В маленьких глазках скопились непроизвольные слезы, грозясь вылиться. Поджав губы до болевых ощущений, будто кто-то воткнул в них сотни иголок, Кевин глядел невидящим взглядом в потолок позади своей насильницы и терпеливо ждал, когда его отпустят и он вновь сможет побыть один.
— Сейчас ты завопишь, как свинья на бойне, понял меня?! — воспитатель схватила ребенка ладонью за лицо и заставила взглянуть в свои глаза, полные ненависти и холодной, ледяной ярости. — Ты все еще горюешь по своим родителям, да? Бедные, несчастные ублюдки, которые выплодили такое ничтожество, как ты. А знаешь что? Как хорошо, что они сдохли, и теперь смогу вдолбить в твою маленькую пустую голову свои нравоучения, которые являются праведными. — Она наклонилась ближе, обдавая лицо Кевина несвежим дыханием и брызжа слюной. — Буду каждую ночь благословить Дьявола за то, что он забрал их к себе в ад, и молить его, чтобы он наказывал их самыми изощренными способами, на которые он способен. Ты меня понял? Они будут гореть в аду, а ты будешь вариться в своем личном котле здесь, на земле, который сама тебе создам. Твои родители просто у-ро-ды. И ты такой же, как и они. — Наконец, она отпрянула от него, грубо швырнув Кевина назад так, что он упал на задницу.
Малыша трясло от плача и злости, которую он наконец смог ощутить. Говоря о его недавно погибших родителях, эта стерва неспроста разворошила еще незажившую рану на его сердце и в душе. Она специально выводила его на эмоции, чтобы добиться желаемого, а после пользоваться этим как и когда ей будет угодно. Разлепив сомкнутые и прилипшие губы, из глотки Кевина послышался протяжный полу-рык полу-стон, а из глазок все-таки хлынули соленые слезы обиды и бессилия. Что он, шестилетний мальчик, сможет сделать взрослой женщине? Ничего, разве что, как и остальные в сердцах ненавидеть ее, желая ей самой ужасной смерти. Ничего, лишь уподобиться другим и сдаться в битве, которой предначертано было не начаться.
Опустив смиренно голову, он лишь сжал кулачки, да посильнее, до белых костяшек. Победно усмехнувшись, воспитательница крутанула дитя на месте и с подзатыльником молча отправила его восвояси.
Спустя год…
