— В таком случае, кавалер де ла Транблэ, тем хуже для вас! Вы сами этого хотели!
— Я не понимаю, что ваше высочество изволите мне говорить… — прошептал молодой человек, мучение которого переходило за границы возможного.
— Я хочу сказать, — отвечал герцог в ярости, — что Филипп Орлеанский мог бы простить преступление, совершенное против него лично, но регент Франции есть великий судья королевства и выше его есть закон, который он должен уважать. Кавалер де ла Транблэ, хоть вы и дворянин, однако вам не отрубят голову… вы будете повешены!!
— Повешен! — повторил Рауль, остолбенев.
— Да, разумеется! или вы считаете себя слишком важной особой для виселицы? Граф Горн был же колесован! а ведь он был мне родственником…
— Но что же я сделал? — пролепетал испуганный Рауль, чувствуя, что мысли его путаются.
— Что вы сделали? вы женились на двух женщинах! вы двоеженец, кавалер, ни более ни менее.
— Но, ваше высочество, первая моя жена умерла!..
— У вас есть доказательства этому?
— Нет, ваше высочество… но это доказательство существует… И если бы мне даже пришлось объехать целый свет, чтобы найти его, оно будет найдено.
— Вы уверены?
— Да, ваше высочество… уверен, как в том, что я еще жив…
— Я сомневаюсь.
— Ваше высочество сомневаетесь? почему?
— Потому что я имею ясные и неоспоримые доказательства, что первая мадам де ла Транблэ была жива, когда вы женились на второй.
— Но это невозможно, ваше высочество… это невозможно!
— Она жива еще и теперь, — продолжал регент. — И мне не нужно объезжать целый свет, чтобы представить вам доказательства! Смотрите!..
Филипп быстрым движением раздвинул ширмы, позади которых Раулю слышался несколько раз шелест шелкового платья. Женщина в черном платье и с маской на лице сделала шаг вперед.
— Антония Верди, — сказал ей регент, — подтвердите кавалеру де ла Транблэ, что первая жена его не умерла. Может быть, он вам поверит…
Антония Верди сорвала маску, и Рауль, пораженный как громом, узнал бледное лицо и большие черные глаза Люцифер!..
XXVII. Благосклонность полицейского
Филипп Орлеанский имел особенную симпатию к драматическим представлениям. Он любил эффекты и потому теперь с живейшим удовольствием знатока наслаждался сценой, которая разыгрывалась перед ним. Взгляд его переходил от Антонии Верди к уничтоженному Раулю, а на губах сияла довольная улыбка драматурга, присутствующего при успехе своего творения.
— Ну, что вы теперь скажете? — спросил он через несколько секунд кавалера. — Правда ли то, что я узнал? Отвечайте!
— Ваше высочество! ваше высочество! — вскричал Рауль. — Мне нечего отвечать… я чувствую, что я осужден… Но берегитесь… берегитесь этой женщины, ваше высочество! Эта женщина — злой гений.
Антония Верди, или Люцифер, или, если хотите, Венера подошла к Раулю с угрожающим взором.
— И вы осмеливаетесь говорить такое? — сказала она тоном, исполненным надменности и ненависти. — Осмеливаетесь возвышать голос? Осмеливаетесь называть меня злым гением, вы лжец и преступник! Вы — убийца маркиза д'Авизака!.. Вы — убийца виконта д'Обиньи!.. вы убили бы и меня, если бы побег не избавил меня от вашего бешенства!
— Ваше высочество, — пролепетал Рауль, протянув к регенту руки, — наложите на меня сейчас же заслуженное мною наказание… Пусть Бастилия раскроется передо мною… Умоляю вас об этом на коленях… лишь бы только я не был принужден переносить при вас оскорбления этой презренной твари! Возьмите мою шпагу, ваше высочество, или дайте мне приказание разломать ее, потому что я чувствую, что убью эту женщину!
— Теперь слишком поздно, — отвечал с иронией Филипп, — первая жена ваша все-таки была жива, когда вы женились во второй раз… и потому вы непременно будете повешены!..
Рауль, совершенно уничтоженный, потерял всякое представление о том, в каком месте он находится и какое обвинение тяготеет над ним. Он забыл о регенте и о Венере, или, лучше сказать, в его мыслях сделался совершенный хаос: рассудок его помутился, ноги подогнулись. Несчастный зашатался и упал почти без чувств на кресло, которое случайно стояло позади него. Впрочем, это беспамятство продолжалось недолго.
Когда Рауль опомнился, герцога и Антонии Верди уже не было в кабинете.
Но Рауль увидал в трех шагах от себя добродушную физиономию и вечную улыбку полицейского, который привез его в Пале-Рояль.
— Как вы себя чувствуете теперь? — спросил полицейский.
Вместо ответа Рауль сделал усилие, чтобы собрать свои страшные воспоминания, которые не замедлили нахлынуть волной.
— Кажется, дело было жаркое, — продолжал полицейский.
— Да, — отвечал Рауль, — вы, без сомнения, знаете лучше, чем кто-нибудь…
— Откуда мне знать?
— Большие наказания определяются для больших преступников! — возразил кавалер с горечью. — Вы, вероятно, уже получили какие-нибудь приказания относительно меня?
— Да, конечно, кавалер, я получил…
— Исполняйте же их! Без сомнения, мне назначена Бастилия… В ожидании худшего… я готов следовать за вами!
— Извините, кавалер, но в эту минуту между нами существует некоторое недоразумение…
— Недоразумение? Какое?
— Мне не было приказано отвезти вас в Бастилию… по крайней мере, теперь.
— Да? — сказал Рауль.
— Это вас удивляет?
— Очень. В таком случае, скажите мне, пожалуйста, что же вы должны делать со мной?
— Ничего неприятного для вас…
— Но все-таки?
— Мне приказано отвести вас в залу возле кабинета, отобрать у вас шпагу и стеречь…
— До каких пор?
— До тех пор, пока вас не потребует его королевское высочество…
— Стало быть, регент хочет видеть меня во второй раз?
— Очень может быть, кавалер… Угодно вам подойти в залу, которая нам назначена?
— Я готов…
Комната, в которую полицейский ввел Рауля, была обширна, великолепно меблирована и украшена картинами Лебрена, Ванло, Симона Вуэ и Натуара. В углу ее, на столике, был приготовлен завтрак, состоявший из холодного мяса, пирожного и двух бутылок испанского вина. Полицейский подвинул кресло Раулю и попросил его сесть.
— Вы знаете, кавалер, — сказал он потом, — что я имею приказание отобрать у вас шпагу?
— Вот она, — отвечал Рауль, вынимая шпагу из ножен и подавая ее полицейскому.
— Право, кавалер, — продолжал последний, — все, что происходит здесь сегодня, удивляет меня и смущает более, чем я могу сказать…
— Почему же? — машинально спросил Рауль, думая совершенно о другом.
— С тех пор, как я имею честь служить его высочеству, я производил многочисленные аресты и отвозил в Бастилию, в Венсенский замок и даже в Пиньероль весьма знатных особ; но никогда, никогда я не видал ничего подобного тому, что вижу теперь…
