Он поклонился и исчез. В холле стало темно.
Черный занавес задрожал. Вспыхнул свет прожектора, но на сцене никто не появился.
Потом из мрака вышла хрупкая белая фигурка в костюме Пьеро. Казалось, она вся трепещет в ярком свете. Она нерешительно подошла к занавесу и как бы в нерешительности отогнула его. Что-то большое, черное прыгнуло на нее. Девушка бросила занавес, отскочила, пошла со сцены. Луч света преследовал ее. Она повернулась к зрителям. Лицо ее было белое, как снег. На нем четко выделялись черные губы. Волосы едва прикрывала белая шапочка с черным помпоном. На ней был свободный белый балахон с черными помпонами на месте пуговиц. Черные большие глаза, брови, выгнутые так, что придавали лицу изумленное выражение, — наполовину клоун, наполовину привидение.
Она отошла к самому краю сцены и смотрела на занавес, который, дрожа, отошел в сторону.
Так началась пантомима, которая длилась 15 минут. Она состояла из трех эпизодов, в каждом из которых утверждалась победа сердца над разумом, фантазии над реальностью. Каждый эпизод был обезоруживающе прост, но эту простоту было трудно увидеть за дьявольским очарованием мима, ее скорбно опущенными углами черного рта, ее большими, как чернильные озера, глазами. Каждый эпизод сопровождался музыкой и ритмический рисунок начинался с простейшего, постепенно усложняясь, переходя в сложные построения, имеющие глубокий философский смысл.
Действие первого эпизода происходит в лаборатории парфюмерной фабрики, где девушка работает лаборантом. Она смешивает разные масла, эссенции, но в результате получает только зловонный пар, который заставляет морщиться зрителей в зале. Девушка в отчаянии всплескивает руками и берет толстую книгу. Затем она бросает в чашу рыбью голову и горсть розовых лепестков. В чаше вспыхивает зеленое пламя. Девушка в трансе. Она роняет в чашу свой платок и из чаши поднимается сноп разноцветных искр — чудо пиротехники. Все это сопровождается чарующей музыкой.
Во втором эпизоде девушка ухаживает за садом. Земля сухая и каменистая. Она выкапывает ямки и в каждую сажает цветок — розу, подсолнух, лилию… Цветы одни за другими сохнут и желтеют. Девушка в отчаянии. Она ломает руки, рвет цветы, бросает их на землю. В порыве отчаяния она втыкает в землю лопату. Тут же из черенка лопаты начинают расти ветки, покрытые зелеными листьями. На ветках висят спелые плоды.
В третьем эпизоде сцена абсолютно темная. Виден только циферблат часов, зеленые стрелки и красная метка на 12 часах. Девушка выходит на сцену, смотрит на сцену и начинает строить дом. Она строит его из совсем неподходящих материалов — сломанных досок, кусков металла, осколков стекла. Несмотря на это, у нее что-то получается. Вырисовывается структура дома. Девушка снова смотрит на небо и начинает работать быстрее. Стрелка приближается к красной отметке.
Дом готов. Девушка счастлива. Она открывает дверь, чтобы войти, и отгоняет птиц. Пока она этим занята, стрелка коснулась красной отметки: яркая вспышка света, гром… яростный белый прибой расшвыривает обломки досок и камней, захлестывает и уносит девушку… Рев, скрежет, нечеловеческий вопль.
В холле включился свет, занавес опустился, секция стены встала на место.
Анастазия де Фанкур вернулась в свою комнату, закрыла за собой дверь. Она чувствовала себя так, как будто вынырнула из ледяной воды и вернулась на солнечный пляж.
Спектакль вроде бы получился, хотя и были шероховатости. Возможно, придется добавить еще один эпизод…
Она застыла. В комнате был кто-то чужой. Незнакомый. Она заглягнула в маленькую прихожую. Там сидел мужчина. Большой мужчина с бородой.
Анастазия прошла вперед, сняв шапочку и распустив волосы.
— Мистер Рэйнгольд Бибурсон. Большая честь для меня.
Бибурсон медленно покачал головой. — Нет. Это честь для меня. Я не буду извиняться за вторжение. Космолетчики выше условностей.
Анастазия рассмеялась. — Я бы согласилась с вами, если бы знала, какие условности вы имеете в виду.
Бибурсон отвел глаза в сторону. Анастазия подошла к столу, взяла полотенце и начала вытирать грим с лица.
— Я не из тех, кто умеет хорошо говорить, — сказала Бибурсон. — В моих мыслях рождаются картины, которые мне трудно перевести в слова. Мне приходилось бодрствовать на вахте недели, месяцы, пока остальные спали.
Анастазия скользнула в кресло. — Вы, должно быть, очень одиноки.
— У меня есть работа. Есть скульптуры. Есть музыка. Сегодня я увидел вас и поразился. До сих пор я только в музыке находил то, что всколыхнули во мне вы.
— Этого следовало ожидать. Мое искусство как музыка. И я, как музыканты, пользуюсь символами, далекими от реальности.
Бибурсон кивнул. — Я понимаю.
Анастазия подошла к нему, заглянула в его лицо. — Вы странный человек. Вы чудесный человек. Почему вы здесь?
— Я пришел просить, чтобы вы пошли со мной, — ответил Бибурсон с величественной прямотой. — В космос. Стар Энтерпрайз готовится к полету. Скоро мы полетим на Акарнар. Я зову вас с собой, в черное, украшенное звездами небо.
Анастазия улыбнулась.
— Я такая же трусиха, как и все остальные.
— В это трудно поверить.
— Но это правда. — Она подошла к нему, положила руку на его плечо. — Я не могу покинуть свои суррогаты. Тогда распадется связь между нами. Как видишь, моя свобода весьма ограничена.
Сзади послышались шаги и раздался хриплый голос:
— Должен сказать, что сценка весьма любопытная.
В дверях стоял Абель Мандевиль и рассматривал комнату. Он прошел вперед.
— Крутишь шашни с этой бородатой вороной? Обнимаешься с ним?
Анастазия разозлилась. — Не слишком ли ты много позволяешь себе?
— Ха! Моя грубость менее тошнотворна, чем твое легкомыслие.
Бибурсон встал. — Боюсь, что я испортил вам весь вечер, — печально сказал он. Мандевиль хмыкнул:
— Не обвиняй себя. На твоем месте мог быть любой другой.
Раздался другой голос. В комнату заглядывал Винсент. Могу я поговорить с тобой, Анастазия?
— Еще один! — воскликнул Абель. Роденейв напрягся. — Это оскорбление, сэр.
— Не имеет значения. Что тебе здесь нужно?
— Я не вижу, почему это должно интересовать вас?
Абель двинулся к нему. Роденейв, ростом чуть ли не вдвое ниже его, не тронулся с места. Анастазия очутилась между ними. — Эй, петухи! Остановитесь! Абель, уйдешь ли ты наконец?
Абель взбесился. — Мне уйти? Мне?
— Да.
— Я уйду последним. Я хочу говорить с тобой. — Он махнул в сторону Роденейва и Бибурсона. — Эй, вы, уходите!
Бибурсон поклонился и вышел с печальной грацией.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
