и глазея по сторонам, теснится толпа перед дворцом в аллеях и на лугах. Сегодня 22 января и воскресный день. Рядом со знатными господами выступает буржуа с женой и детьми и работник из Сент-Антуанского предместья, в блузе.
Внимание гуляющих обращено на новую железную решётку с позолоченными верхушками вокруг цветника и новые постройки со стороны Лувра. В одном месте под деревьями сплотился тесный кружок любителей новостей и толкует о скором приезде императора.
— Правда ли, что он должен на днях вернуться в Париж? — спрашивают другие. — Разве он уже справился с англичанами?
— Нет ещё, но, говорят, скоро начнётся война в Германии.
— Ну, это не испугает наших храбрых солдат.
— Война будет серьёзная, потому что маленький капрал опять видел серого.
— Серый! Кто это? Уж не герцог ли Марципан!
Все захохотали. Множество вновь пожалованных герцогов и князей служило постоянным поводом для насмешек парижан, тем более что некоторые имена были совершенно неизвестны публике.
— Так вы никогда не видали серого?
— Нет, sacre bleu! А вы знакомы с ним?
— Он всегда посещает императора перед важными событиями. Вот он проскользнул тут в полночь за каштанами и прошёл через калитку, у которой стоит часовой.
— Император теперь в Испании! Разве там есть Тюильри?
— Я говорю не о теперешнем случае. Дайте мне досказать. Серый являлся также к Бонапарту в открытом поле при бивуачных огнях, так что солдаты видели его...
— Да кто же он такой?
— Он управляет погодой, — ответил рассказчик, понижая голос. — Когда Наполеон возвращался из Египта и нечаянно очутился среди флота проклятых англичан, то серый для его спасения нагнал такой туман, что в двух шагах нельзя было различить человека.
— Вот как!
— Этот же серый при Аустерлице приказал солнцу выглянуть из тумана...
— В тот момент, когда это было нужно императору, — добавил со смехом один из присутствующих.
Но все были настолько поглощены рассказом, что шутка эта прошла незамеченною.
— Серый, — продолжал оратор, возвращаясь к своей любимой теме, — до сих пор был милостив к маленькому капралу и посылал ему попутный ветер и солнце, но...
— В чём дело? — воскликнули слушатели.
— Придёт время, когда он изменит Бонапарту, и карточный дом обрушится сразу.
— Император? Империя?
— Исчезнут с лица земли! Всё на свете имеет свой конец. Вы и сами не верите, что вся эта история может продолжаться! То же было и с Робеспьером... Sauve qui peut!
Но едва было произнесено страшное имя, настолько же ненавистное императору, как и сама революция, кружок слушателей рассеялся, как стая голубей, над которыми парит ястреб.
Среди гуляющих шумят и резвятся дети в платьях, обшитых мехом; одни бегают, играют в серсо; другие идут чинно со своими няньками. Проходит группа разряженных дам в сопровождении нескольких элегантных кавалеров с высокими воротничками по моде, заимствованной из Англии, так как тогдашние французы, несмотря на вражду к англичанам, насколько возможно подражали им в одежде и держали английских лошадей. Кавалеры толковали о театре, прекрасной игре Тальма, смелых выходках мадемуазель Марс, которая многое позволяла себе благодаря близости к известному лицу. Дамы улыбались и со своей стороны делали разные замечания. Разговор от хроники последних дней перешёл к предстоящему представлению новой трагедии «Гектор».
— Говорят, трагедия написана по греческому образцу и чуть ли не целиком взята из Гомера, — сказал один из кавалеров.
— Неужели нам недостаточно грабить живых, и мы ещё обкрадываем мёртвых! — воскликнул другой.
— Вы не знаете самого забавного... — сказала со смехом одна из дам уже не первой молодости, с лицом Юноны и тёмными блестящими глазами, которые кокетливо выглядывали из-под высокой шёлковой шляпы.
— Ну, это можно себе легко представить, мадемуазель Атенаис! Верно, какая-нибудь закулисная история!
— Мы, бедные оперные певцы и певицы, теперь в самом жалком положении, и слухи доходят до нас стороной. Император не любит музыки.
— Так и должно быть. Человек, который из года в год слышит трубы и барабаны, не может понимать музыку.
Совсем другие были времена при нашей доброй королеве Марии Антуанете, которая велела поставить на сцене оперы божественного Глюка. О Ифигения!
Это говорил человек, которому было далеко за шестьдесят, судя по седине и морщинам, но который был одет щеголевато, как двадцатилетний юноша; увлечённый воспоминаниями молодости, он вытянул губы и запел дрожащим голосом арию из оперы «Ифигения в Тавриде».
— Что вы делаете, месье Фондрет! — воскликнула Атенаис. — Можно ли петь при таком холоде! Если бы мы сидели с вами за десертом у Фери перед бутылкой шампанского, то я готова была бы прослушать целого Орфея и не остановила бы вас; но зимою в Тюильрийском саду!..
— И на тощий желудок!
— Что хотели вы рассказать нам, мадемуазель Атенаис, по поводу новой трагедии? Будьте добры, сообщите, мы не станем прерывать вас.
— Вообразите себе, что он приложил руку к трагедии.
С этими словами Атенаис указала рукой на окна дворца.
— Как, император сочиняет стихи?
— В этом нет ничего удивительного, — сказала одна из дам. — Говорят, он пишет довольно сносные любовные послания.
— Уж не к императрице ли Жозефине?
— Знаете ли, как я узнала о его авторстве? — продолжала Атенаис. — Случайно проговорился Тальма. На днях он декламировал перед своими приятелями какое-то место из «Гектора», и, когда один из них заметил, что «такие стихи пишут только дикари или капралы», то наш знаменитый актёр воскликнул: «Эти стихи божественны! Поймите, что он написал их!»
— Ну в таком случае мы не должны пропустить представления.
— Разумеется, — сказала Атенаис с иронической улыбкой. — Аплодисменты ваши не пропадут даром и будут вознаграждены надлежащим образом.
— Не знаете ли вы, кто этот красивый юноша, который так задумчиво смотрит на игру детей? — спросила молодая дама, прерывая разговор, который начал принимать не совсем приятный оборот.
— Где? Не тот ли, что стоит у решётки? С белокурыми волосами?
— Да. Посмотрите, какой он высокий и стройный!
— У тебя не дурной вкус, Зефирина, — сказала Атенаис. — Я видела его недавно в опере и обратила на него внимание. Он сидел в первых рядах и так погрузился в музыку, как будто его заколдовали.
— Не подлежит сомнению, что это немец! — воскликнул молодой человек, которого звали Артуром. — Немцы все мечтатели и мистики, в
