Резкий голос заставил его вздрогнуть и выдернул из задумчивости. Кир обернулся. Татарин, улыбаясь, махал ему рукой.
— Чего там один скучаешь? Баба бросила?
Густой Татаринский бас был подхвачен лающим смехом шестёрок. Кир вспыхнул, почувствовал, как инстинктивно сжимаются кулаки, но связываться с этими придурками, пусть даже в столовой, на виду у многих, было опасно. Поэтому он сделал вид, что не замечает насмешек, медленно собрал посуду на поднос, поднялся и направился к выходу.
Глава 13
Глава 13. Ника
Ника медленно шла впереди, а Кир плёлся сзади, обиженно сопя. То, что именно обиженно, Ника уже знала, иногда Кир вёл себя как ребёнок, честное слово. В другой раз она бы попыталась выпытать у него, что опять не так, но сейчас ей было не этого, все мысли занимал отец.
В последнее время они с отцом почти не виделись. Павел Григорьевич убегал на работу ещё до того, как Ника вставала, а приходил зачастую, когда она уже спала. А днём у неё была учёба, довольно сложная в отличие от школы, и волонтёрское движение, а по вечерам и в выходные — Кир. Она и сегодня с отцом столкнулась по чистой случайности, даже не предполагала, что он так рано придёт, настолько уже привыкла к его почти постоянному отсутствию.
Выражение усталости на его лице, глубоко запавшие серые глаза, даже то, с какой рассеянностью он проводил рукой по её спине — всё говорило о том, как он вымотан. Выжат до последней капли. И Нике вдруг нестерпимо захотелось остаться с ним, пусть даже просто молча посидеть рядом.
Когда они последний раз говорили по душам? Наверно, тогда, когда он рассказывал про Анну. Как они познакомились, как дружили. Успел рассказать столько смешных случаев из их детства в свойственной ему чуть насмешливой манере, что Ника хохотала до упаду. Оказывается, и за её отцом числились такие забавные и иногда совершенно дикие проделки, что как-то слабо верилось, что вихрастый Пашка Савельев и серьёзный, с залёгшим жёсткой складкой ртом и тяжёлым взглядом Павел Григорьевич, глава Совета — это один и тот же человек. Но Ника-то знала, что один. И смотрела на отца со смесью нежности и восхищения.
И ещё удивительным было то, как отец говорил про Анну. Неожиданно выяснилось, что однажды она занимала столько места в его жизни, что Ника, с её-то врождённой чуткостью и внимательностью, вдруг осознала, какая же огромная дыра существовала всё это время в душе её отца после того, как он насильно вырвал Анну из своего сердца.
— Понимаешь, — говорил Павел Григорьевич. — Мне иногда кажется, без Анны я бы тогда просто не выжил. Из дома бы сбежал точно. Дело в том, что моя мать, бабушка твоя… у нас с ней не очень простые отношения были, а отец всё время на работе пропадал, да и вообще…
— Что вообще?
— Сейчас я думаю, что он и домой не сильно-то рвался. Отец был старше матери почти на семнадцать лет, да между ними и не только из-за возраста пропасть была… в общем ругались они постоянно, — на лицо отца тонкой дымкой легла тень давнишнего, сто лет назад отболевшего детского горя, и Нике стало его жаль. Жаль до слёз. До желания обнять крепко-крепко, заслонить его от всех тех неприятностей, что были в той детской жизни. Вернуть ему его же ласку и заботу, которой он сам окутывал её все детство и юность.
— Сама, понимаешь, наверно, — продолжал Павел Григорьевич. — Не сильно сладко мне приходилось. А особо никому и не расскажешь. Да и чего говорить? Что отец кричит на мать постоянно? Что она обвиняет его чёрт знает в чём? Делиться таким с кем-то — это словно душу наизнанку выворачивать. А Анне никогда и говорить ничего не надо было. Она и так знала. И вопросов лишних не задавала. Сама же знаешь теперь, какая она.
Странные нотки, прозвучавшие в голосе отца, заставили Нику чуть пристальней посмотреть на него. Но он, казалось, ничего не заметил. Задумчиво смотрел перед собой, как будто видел что-то такое, что было открыто только ему одному.
— Пап, а почему ты сказал, что между бабушкой и дедом, — Ника чуть запнулась, называть так родителей отца было непривычно, ведь она никого из них никогда не знала. — Почему ты сказал, что между ними не только из-за возраста пропасть была?
Павел Григорьевич внимательно посмотрел на дочь. Чуть наклонил голову.
— Видишь ли, они были, как бы это сказать… из разных социальных слоёв, — и видя, как Ника нахмурилась и открыла рот, чтобы что-то сказать, быстро опередил её. — Это не совсем то, как сейчас. Хотя и сейчас тоже есть, я не буду отрицать, но тогда… Мать моя по своему происхождению, чёрт, слово такое дурацкое, но прижилось, так вот, по своему происхождению она была из тех семей, которые были у власти до революции.
— До мятежа?
— Я всё же предпочитаю слово «революция», потому что тогда произошёл коренной перелом — те, кто стоял у руля двадцать лет, свою власть потеряли. Так вот, у моей бабки по матери была фамилия Андреева. Помнишь из уроков новой истории Башни, кто такие были Андреевы?
— Одна из правящих семей, — тихо сказала Ника, ошеломлённо смотря на отца, и ещё тише добавила. — Их же всех убили. Этих Андреевых.
— Не всех. Убили старших Андреевых, которые, получается, были моими прадедом и прабабкой. А ещё Кирилла Андреева, брата бабки, и его жену, Лилю…
Сердце Ники нехорошо зашлось. Отец заметил это, крепко сжал её ладонь своей сильной рукой.
— Это было такое время, рыжик, ты должна понимать. А моей бабке удалось уцелеть, потому что она к тому времени была замужем за Арсением Ставицким, который поддержал мятеж. Но… как бы то ни было, с такой семейной трагедией за спиной моя мать не сильно разделяла позиции отца. А отец, это я тебе рассказывал и раньше, служил в отрядах генерала Ровшица. Хотя ему тогда всего восемнадцать стукнуло. Даже меньше, чем твоему Киру сейчас.
— И из-за этого они ругались, твои родители? Ну мои дедушка с бабушкой?
— И из-за этого тоже.
— Но ведь… эта революция, она же была сто лет назад.
— Ну не сто, всего лишь семьдесят, или, если уж быть совсем точным, то шестьдесят девять. Я через двадцать три года после Ровшицкого мятежа родился. По меркам человечества — вообще не срок. И это сейчас всё стало забываться потихоньку, а в моём детстве память у многих была ещё свежа. И моя мать, помня о своем происхождении, на многих свысока смотрела. На Анну, на Борьку…
При упоминании Бориса Литвинова лицо Павла Григорьевича помрачнело, и это не укрылось от Ники. И опять, хотя отец ничего не говорил, она почувствовала, как ему плохо. Физически ощутила и его боль, и его горе. Сейчас после откровений отца Ника вдруг поняла, насколько это был хрупкий баланс, эта удивительная, даже в чём-то невозможная, случайная дружба между тремя такими разными детьми: двумя мальчиками и одной девочкой, каждый из которых по отдельности был в чём-то несчастлив, и только все вместе они могли составить и составляли паззл со смешным названием «счастье».
Задумавшись об отце и о тех непростых отношениях, которые связывали его с друзьями, о Борисе Андреевиче, которого Ника с детства привыкла называть дядей Борей, да что там, и сейчас так называла, она не заметила, как ноги сами собой вынесли её к парку. То есть вместо того, чтобы спуститься на общественный этаж, где они договорились встретиться со всеми остальными: Верой, Марком и братьями Фоменко, Ника свернула на парковую дорожку и прошагала по ней до самой стены, прозрачным куполом накрывающей верхние этажи Башни.
Во всей Башне это было (если не считать кабинета отца) её самое любимое место. Ей нравилось стоять вот так, подставив лицо солнцу, впитывая в себя его лучи и сквозь толстое стекло ощущая ласковый и нежный жар. В детстве они ходили сюда с отцом по выходным. Иногда с дядей Борей. Ника бежала впереди них по дорожке, пока не утыкалась носом в прозрачную стену. Прямо перед ней расстилалось бесконечное небо, безмолвное и страшное в своей красоте, и стоять вот так, прижавшись носом к стеклу, за которым не было ничего, кроме пустоты, было захватывающе страшно. Вернее, было б страшно, если б не родные голоса за спиной. Ровный спокойный — отца, и всегда чуть насмешливый — дяди Бори.
