впереди завиднелись уже соломенные кровли путевого яма. «Поприщ четырех и не доскакал всего!» – помыслил с досадою, и тотчас рука потянулась к сабельной рукояти. Встречных мужиков было четверо. И, ошибиться нельзя, все казались оборуженными, а у одного вроде под свитою была вздета бронь.
Он измерил глазом расстояние отселе до яма. Крикнуть – услышат навряд, а побежать – догонят. Стоял, держась за рукоять. Те подошли, посмеиваясь.
– Купечь? – спросил один новогородским побытом.
– Гонец княжой! – отмолвил он хрипло, сторожко оглядывая мужиков. Беда! Велено умереть, а довезти грамоту!
– От кого скачешь?
Врать не имело смысла. Издыхающий конь валялся назади на раскисшей дороге:
– От боярина Федора Кошки. Из Орды, к великому князю Московскому! – возможно тверже отмолвил он.
– А почто твой князь Олега Иваныча со стола сгонил? – возразил мужик, что имел на себе бронь. – Да ты брось саблю. Брось! – присовокупил он почти по-дружески. – Нас-то четверо!
Гонец молчал, прикидывая, убьют ли его враз али поведут куда и как, в таком разе, соблюсти дорогую грамоту?
Четверо переглянулись, один потянул уже медленно из ножен лезвие широкого ножа, но старшой отмотнул головою:
– Погодь! Цего тамо, в Орде? – вопросил.
– Мамая скинули. Из Синей Орды хан пришел, Тохтамыш!
Старшой глядел на него задумчиво. Потом отступил посторонь на шаг, примолвил:
– Иди! Дело такое, – пояснил, оборотясь к своим. – Коли с Ордою какая новая замятня, тута вся Русь, и нашу Рязанщину не обойдут! Грех о том не подать вести! Иди, не тронем! – повторил, видя колебанья кметя. И уже когда тот, чуя освобождающую радость избавленья, припустил вниз по дороге, набавляя и набавляя шаг, крикнул издали: – Эй, ратный! Передай князю Митрию, пущай бояр своих сам уберет из Переяславля, целее будут! Все одно выгоним!
Гонец глянул. Они, все четверо, стояли наверху, на изломе дороги, темнея на просторе влажного серо-лилового клубящегося неба, и глядели ему вслед. Он кивнул и помахал им рукою. Потом, уже не оборачиваясь, устремил к спасительным кровлям яма и первое, что произнес повелительно, когда из дверей вышел ему встречу косматый, в курчавой бороде хозяин:
– Коня! Гонец великого князя Владимирского! – О бродягах, что едва не убили его на дороге, он не сказал ни слова. Не стоило. Да ведь и отпустили же они его! По чести поступили мужики! Выпил горячего сбитню, всел в седло, остро ощутив мгновенную слабость тела, но тут же и окоротил себя, мысленно прикрикнув на непослушливую плоть, с которой едва не расстался полчаса назад.
Конь стриг ушами, пробовал, заворачивая голову, цапнуть седока за колено и пришел в себя лишь после двух увесистых ударов плетью. «Доскакать бы только до Коломны! – думал он теперь. – В Коломне, почитай, дома уже!..»
Кто считал этих мужиков, этих воинов, почасту пропадавших в путях, гибнущих в дорожных схватках и упрямо, жизни не щадя, достигающих цели? Которые затем, передавши грамоту и выпарившись в бане, отъевшись и отоспавшись какие-нибудь один-два дня, снова были готовы скакать в ночь, сквозь ветер и тьму, с очередною княжеской грамотой, каковую вновь и опять потребно будет доставить, рискуя жизнью…
Так вот и попало в руки московским боярам не умедлившее послание Федора Кошки, и уже на другой день к вечеру, после скорой Думы государевой, собирали московиты дары и поминки новому князю ордынскому, которые должны были отвезти Тохтамышу вместе с грамотами киличеи великого князя, Толбуга и Мокша.
Мамай был сокрушен. Следовало теперь только лишь задобрить нового хана да подтвердить прежние уряженья с Ордой. Ну и… И полки мочно теперь распускать по домам!
Так вот, уже двадцать девятого октября, на память Анастасии Римлянини, в Орду устремились посланцы великого князя Московского, задержавшиеся в ставке Тохтамыша до августа следующего года.
Даже Федору Кошке, успевшему явиться пред Тохтамышевы очи, показалось теперь наконец, что победа Москвы над Мамаем упрочена. Литва устрашена, Новгород Великий усмирен, побежден и Олег Рязанский – вечная зазноба Дмитриева, и никакая иная беда не грозит днесь великому князю Московскому. И о том, с какой, вовсе нежданной стороны придет гроза на земли Московского княжества, не ведал в эту пору никто.
Глава шестая
– Што ты? Матерь зовет!
По неложному испугу холопки-мордвинки понял, что та не лукавит с ним. Иван с трудом оторвался от девушки, его горячие вздрагивающие руки еще ощущали нежное тепло девичьих грудей, упругую гибкость стана, все то, что он только что тискал и мял, впиваясь губами в полуоткрытый влажный рот, готовясь уже нести, бросить ее, заголив, на сено, на ряднину ли в задней горнице… Толчками ходила кровь. Вырвавшаяся в испуге девушка стояла близь, взглядывая жалобно, растерянно и виновато, торопливыми пальцами оправляла сбитый плат, застегивала рубаху на груди. Иван стоял, глядя на нее, опоминаясь. Сам уже услышал наконец настойчивый голос матери.
– Бяжи! – шепнула девушка, любуя его тем же призывным жадным взглядом, что и допрежь. – Бяжи, ну! Вечером, коли… – не договорила, утупила взор, вся залилась огненною краскою стыда. Он кивнул, вновь привлек ее разом подавшееся к нему тело, сжал до боли, до того, что ойкнула тихонько, отпустил, отпихнул ли скорее себя от нее, вывалился в дверь.
– Ванята-а-а! – звала мать.
Потный, с лихорадочным румянцем на щеках, вступил в горницу. Узрел непривычно строгий, остраненный материн взор. Утупил глаза в пол. Ругать будет! Но матерь начала говорить что-то о кормах, справе кониной, и только спустя время понял Иван, что мать посылает его во владычную волость добрать и свезти на Москву рождественский корм. По нынешним снедным расходам, корм требовалось собрать зараньше обычного срока.
– А не дадут? – с запинкою выговорил он.
– Пото и посылаю тебя! Не отрок уже, муж! Воин! Меня, бабу, могут не послушать, а тебя должны!
– Завтра? – вопросил с надеждою ошибиться.
– Сегодня, сейчас езжай! – строго отвергла мать. По поджатым губам, по твердоте голоса внял, не уступит. Тело жаждало докончить то, что едва не произошло только что, и девушка ждала, звала его… Но воспротивить государыне-матери? Такого позволить себе не мог и поднесь!
И проститься толком не сумел тоже. Мать все не отпускала его от себя. Лишь с коня бросил взгляд, показал рукою, мол, скоро вернусь! И, приметив ее ответный, отчаянный, немой зов: «Не уезжай!», едва не пал с коня, едва не потерял стремя, голову повело от скованной жажды обладания. Спасаясь от себя самого, погнал в опор и лишь дорогою, проскочивши пять деревень, додумал, как стало бы ему обмануть матерь… Да не ворочаться теперь-то уже назад! Он ехал и плакал. Слезы, самим поначалу не замеченные, падали на гриву коня. Плакал горько. Душа, в глубине где-то, знала, ведала, что видит любимую в последний раз…
А Наталья Никитишна, проводивши сына (долго стояла на крыльце, глядя Ивану вслед), поворотилась и тяжелыми шагами, словно бы одряхлев, воротилась в терем. Села. Глаза подняв, негромко повелела девке, взятой с деревни, позвать холопку-мордвинку пред очи свои. Знала, что сейчас разобьет сердце девичье, а – нельзя было иначе никак! И когда та вступила в горницу, едва прибранная, со следами Ивановых поцелуев на лице, Наталья долго-долго смотрела на девушку, смотрела и медлила заговорить, пока та наконец сама не пала ей, винясь, в ноги. Слов было сказано мало и усталою до смертной истомы госпожою, и заплаканной девушкой, которая сейчас прощалась с самым дорогим для себя на свете.
– Не женится он на тебе! – уговаривала Наталья. – Невместно ему! Ну а жену приведет? И ты как? Ты и меня пойми, я – мать! Бог даст, найдешь себе ровню, дети пойдут… Своих обрящешь! Вольную тебе даю и серебра в приданое, со знакомым купцом из Коломны отправлю! До Казани тебя довезет. Али воли не хочешь?
Та отчаянно, молча, отрицая, затрясла головою. Пробормотала:
– На дворе буду… Хошь свиней, хошь курей пасти… Глянуть бы только разок на него…
– Глянуть мало! А воля – всего дороже! Любовь пройдет! Проходит, и не воспомнишь потом! Я вот первого мужика своего и ребенка того, покойного, мало и помню. Дети пойдут, и успокоишь сердце! А воля – она завсегда с тобою.
