всему мире хороший пример богобоязненного раба. А сейчас муслим вполне заслуженно носит клеймо безмозглого животного.
— … согласен с вами. Черт возьми, сэр, если бы нам пришлось воевать здесь с женщинами, а не с мужчинами, мы бы уже давно спасали свои задницы, — произнес он в легком шоке.
Когда на дороге раздались выстрелы, мы с Уинном разговаривали с двумя иракскими мужчинами.
— Автомат! У него в руках автомат!
— Не стрелять! Он поворачивает.
Мы выбежали на дорогу и увидели белую «Тойоту Ленд-Крузер», остановившуюся и взятую на мушку группой Купера. В машине сидели четыре человека с поднятыми руками.
Подняв вверх автомат, они едва не лишили себя жизни — один из наших увидел оружие и чуть было не открыл по ним огонь из своего «Mark-19». Потом они сообразили, что нужно опустить оружие.
Мы с Уинном поспешили к «Тойоте». Мужчины были хорошо и опрятно одеты, данная особенность была присуща федаинам и иностранным бойцам. Водитель начал говорить:
— Мы Курдистан. Курдистан — Америка друзья. Прийти бум-бум партию Баас. Джордж Буш хорошо. Мы Курдистан. Америка друзья.
Он протянул свернутый бумажный лист. Наверху была гербовая печать, ниже надпись на английском. Прочитав, понял: это разрешение, выданное Патриотическим движением Курдистана, позволяющее мужчине хранить автомат.
— Они пешмерги. Пешмерги были курдскими бойцами, полностью поддерживающими Америку.
У нас был приказ разоружать население, но также был приказ не вмешиваться в не касающиеся нас бои.
— Отдай ему обратно автомат, Купер, и пусть едут.
Купер протянул автомат со словами:
— Враги моего врага — мои друзья.
— Никогда не слышал, чтоб мы так говорили. Наверное, мы уже слишком долго на Среднем Востоке.
Сопровождая автоцистерну обратно на базу, мы узнали, что батальон перемещается на новое место дислокации.
Новое место — это футбольный стадион в центре города рядом с президентским дворцом. Повернулся к Уинну:
— Похоже, мы переезжаем в центр.
— Черт, только начал привыкать к нашей базе у черта на куличках.
Поставил приемник на приборную панель и настроился на лондонское вещание. Диктор сообщал о сотнях багдадских жителей, устроивших американским оккупантам марш протеста.
Уинн криво улыбнулся и произнес:
— Как рад, что сегодня моей здоровой задницы там нет.
Ночь мы провели на холодной траве футбольного поля на стадионе, построенном сыном Саддама Удэ-ем. Утром сидел на траве рядом с Уинном, он чистил зубы.
Думал, это у нас очередная промежуточная станция и предполагал возобновление патрулирования на следующий день. Но меня ошарашил своим известием майор.
Подойдя к нам, он сказал:
— Надеюсь, день прошел хорошо, Сэм? Вчера было ваше последнее патрулирование.
На мгновение подумал, меня уволили: может, слишком налегал на своего командира роты?
— Почему, сэр?
— Будет организована иракская армия, и они сами будут себя защищать. Все логично. Мы возвращаемся домой.
Дом. Для меня домом стал «Хаммер». Самым роскошным воплощением дома для нас был какой-нибудь склад или заброшенное здание, укрывающее от палящего солнца и ветра. Понятие стало слишком абстрактным.
Режим пал всего лишь десять дней назад. А мы ожидали переброски через полгода-год. Мы знали: самый тяжелый этап — начальный этап. Багдад до сих пор кипит.
И все же, вероятно, домой нас пока не отправят.
— Может, повезет? Прямо в Кувейт, а оттуда первым же рейсом до-омо-ой, — сказал Уинн, опершись на боковое стекло «Хаммера»; у него даже выпала из рук электрическая бритва.
Изумленно раскрыл глаза.
— Ты прав, — произнес Уинн. — О чем только думаю. Надо быть повнимательней.
Мы покинули стадион еще до рассвета, нужно было отъехать как можно дальше, пока не началось дневное пекло. К середине апреля средняя температура в полдень приближалась к миллион градусам и с каждым днем и с каждой милей южнее становилось все жарче и жарче. Поменялся местами с Кристенсоном и теперь, сидя сзади, мог выпрямить спину и впитывать лицом дорожный ветерок. К тому же хотел вдоволь насладиться последним взглядом на Багдад.
У знака, показывающего направление к бывшему аэропорту имени Саддама, батальон повернул на автостраду. Багдад остался сзади.
Ни дыма. Ни бомбардировщиков или вертолетов. Ни артиллерийского огня, ни реактивных установок залпового огня. Перестал все время тянуться к оружию.
В нашу последнюю ночь в поле, когда прогуливался по линии батальона, тянущейся вдоль автострады, к нашему флангу причалила армейская автоцистерна, припарковалась к краю дороги. За ней качались еще. Второй лейтенант высунулся из кабины и помахал мне рукой:
— Привет. Вы не можете мне сказать, где автострада? — он держал в руке смятую от руки нарисованную карту.
— Боже, приятель, тебе до нее еще километров пятьдесят.
Он озадачился:
— Ладно. А как дорога? Безопасная?
— По-разному. Сопровождение есть? Оружие большой дальности есть?
Лейтенант быстро кивнул:
— Мы вооружены.
— Ты имеешь в виду это? — Показал на пистолет у него за поясом.
— В каждом грузовике по пулемету, — дерзко произнес он.
— Держитесь от меня, нахрен, подальше. У вас ни карт, ни оружия, ни хреновой идеи, где вы сейчас находитесь. Не хочу быть рядом, когда вам будут надирать задницы — Хотел перевести все в шутку, но не мог. В прошлом месяце мы стали бывалыми солдатами и, как все бывалые солдаты в каждой войне, не хотели бы находиться рядом с чайниками. Чайников часто убивают.
Мы проехали еще сотню километров на юг и добрались до так называемого Тактического района сосредоточения Пейдж — бывшей иракской военной базы на окраине Дивании.
Взвод жил в гараже длиной в сотню метров и шириной в двадцать.
Боевые акции стимулировали батальон. Без них в нашу жизнь вернулись вялость и однообразие. Как-то утром командир роты собрал нас всех для занятий физкультурой: пробежка вокруг Пейджа с последующим рядом упражнений. Одетые в зеленые рубашки и полевые ботинки желто-коричневого цвета, мы выстроились в ряды, душ принять нам не дали. Морские пехотинцы были мрачнее тучи, отказывались выполнять приказы командира, которого больше не уважали.
Командир роты выбрал в качестве первого упражнения отжимание от пола. Он считал, а рота должна была хором повторять за ним. Вместо пятидесяти морские пехотинцы сделали чуть больше двадцати пяти, вслух вообще
