Читаем без скачивания Путь Короля. Том 1 - Гарри Гаррисон

Вертясь и изворачиваясь с проворством ужа, Шеф притянул туловище врага поближе, и вдруг, нагнув голову, боднул его железным ободом своего шлема. Тем самым ободом, который он время от времени оттачивал напильником, пока тот не обретал качества бритвы. Хруст твердого предмета, вслед за ним — что-то податливое. Впервые Ивар сам пытается уйти из захвата. А над рекой уже стелется громкое эхо: бдительные зрители приметили, как краснеет поверхность Уза над невидимыми врагами. Шеф раз за разом пускает в ход тот же прием, но вдруг понимает, что Ивар уже сменил захват, вновь зажал его гортань мертвой хваткой и вдобавок навалился на него. Через мгновение Ивар уже ловил ртом воздух, набираясь сил с каждым сделанным вздохом, тогда как возможности Шефа стремительно шли на убыль.

И тогда правая рука Шефа, словно бы по собственной воле, нащупала колено Ивара. «Это, конечно, не drengskapr, — успел подумать Шеф. — Бранду было бы за меня стыдно. Но это лучше, чем разделать на мелкие кусочки Годиву, словно зайчиху на жаркое…»

Рука его неумолимо подползла под рубаху и проникла в промежность врага; судорожной хваткой утопающего обхватил он весло Ивара у самой его уключины, сдавил, скрутил и рванул на себя, призвав на помощь все проведенные у наковальни годы. Где-то над поверхностью реки уже помутившееся сознание уловило нечеловеческий, душераздирающий визг. Но Уз утопил его, заглушил своими илистыми водами. Когда легкие Шефа также дали течь, впустив в себя удушающие потоки, он твердил про себя одно: «Давить, давить… Только не выпускать…»

Глава 9

Рядом с постелью сидел Ханд. Шеф с минуту не сводил с него взгляда, затем, словно ужаленный притаившимся насекомым, резко подскочил на ложе.

— Что с Иваром?

— Ну-ну, не так шибко, — проговорил Ханд, мягко отталкивая его от себя. — Ивара больше нет. Остались одни рожки до ножки.

Язык ворочался во рту, что весло в илистой заводи. С громадным усилием Шеф выдавил:

— Как это?!

— Сразу и не скажешь, — рассудительно отвечал Ханд, — может статься, что просто утонул. Или потерял слишком много крови. Ты ведь ободком шлема искромсал ему все лицо и шею… Хотя, по моему разумению, он умер от боли. Ты же держал его мертвой хваткой… Понимаешь, о чем я? Мы потом вынуждены были поработать ножом, чтобы высвободить туловище. Так что если бы он к тому времени еще не издох, мы бы прикончили его в этот момент. Забавное дело, — неторопливо продолжал Ханд, — он оказался вполне нормальным мужчиной. В смысле устройства тела. И если у него выходили передряги с женщинами — то это только по вине его головы. Все остальное у него было на месте.

Не сразу сквозь сумбур, царивший в сознании Шефа, всплывали вопросы, которые задают в таких положениях.

— А кто меня самого вытащил?

— Ах да. Квикка со своими приятелями. Викинги-то просто стояли на бережку и тупо глазели. У них на родине, видно, существует такая забава: два человека пытаются отправить друг друга на дно. Пока кто-то из них не победит, зрители не трогаются с места. Не имеют права, если хорошо воспитаны. К счастью, у Квикки в воспитании были изъяны.

Шеф старательно воссоздавал картину поединка на шатких мостках. Вдруг с пронзительным чувством он припомнил, как Бранд пытается сорваться с Иварова клинка…

— Что с Брандом?

На лице Ханда мгновенно выступило выражение профессиональной озабоченности.

— Трудно сказать. Может, и выживет… Силища в этом человеке необыкновенная. Но лезвие проникло в кишки. А куда ему было деваться? Слишком глубоко Ивар его проковырял. Я дал Бранду чесночную муку, чтобы отвлечь от себя внимание, сам нагнулся и втянул запах из его внутренностей. Воняло уже изрядно. Чаще всего вслед за такой штукой однозначно наступает смерть.

— А в этот раз?

— Ингульф ничего нового не сделал. Разрезал ему брюхо, вывалил наружу кишки, кое-где поставил швы и вложил обратно. Да все прошло как-то через пень-колоду… Мы ему дали настой белены с маком, которым намертво усыпили Альфгара, а Бранд все равно сознания не терял… Мышцы живота у него сейчас твердые как булыжники. Если яды начнут бродить по телу…

Шеф не дослушал. Спустив ноги на пол, он попытался встать. Приступ тошноты едва не заставил его отказаться от этого намерения. Собрав последние остатки сил, он отпихнул с пути Ханда, честно пытавшегося заставить его улечься.

— Я обязан повидаться с Брандом. Тем более если он и вправду скоро сыграет в ящик. Он еще многое… многое должен мне рассказать. О франках, к примеру…

А в десятках миль от берегов Уза изможденный телом и удрученный духом странник сидел на корточках, греясь подле угольков очага, в покосившейся кентской лачуге. Немногие узнали бы в этом бродяге некогда блистательного этелинга, едва не коронованного на трон своего королевства. Не украшает голову его нынче золотая диадема — сбита со шлема ударом пики. Нет при нем ни кольчуги, ни щита с изысканным узорочьем — он избавился от них, сорвал с себя в считаные секунды передышки между вражьими натисками. Даже оружия он не вынес из этой сечи, отрубив от перевязи ножны, когда после целого дня нескончаемой резни, в которую она превратилась, он понял, что должен искать смерти или спасения в побеге — либо сдаться на милость франков. Долгие мили он не выпускал из рук обнаженный клинок. Не раз и не два с помощью верных бойцов из павшей дружины отбивался от настигавших их отрядов легкой конницы. Потом конь его рухнул; едва успев выпрыгнуть из седла, Альфред покатился кубарем в сторону. Тут же над его телом завязалась яростная схватка. Когда же она чуть отдалилась и он, шатаясь, поднялся на ноги, вокруг не было ни души. Он бросился в объятия спасительной тьмы, в дебри кентского Вельда. За пазухой пусто, в карманах гуляет ветер — теперь он стал настоящим попрошайкой. Хорошо, что до наступления ночи его внимание привлекло слабое марево света. И, как самый настоящий доходяга, он просил приюта в этом захудалом дворе, расположенном посреди охваченной голодом местности, а теперь должен не спускать глаз со сковороды, на которой жарились овсяные лепешки, прислушиваясь к тому, о чем судачили его не слишком доброхотные хозяева, которые сейчас запирали своих коз в загоне. Не сговариваются ли они о его выдаче?

Но он не верил, что они смогут решиться на подобное. Даже беднейшие поселяне Кента и Суссекса зарубили себе на носу, что от франкских меченосцев с вышитыми на туниках крестами лучше держаться подальше: зла они творят никак не меньше, чем викинги, но с язычниками легче было объясниться — а эти по-английски не знали ни слова.

Та скорбная мысль, что тяжелым грузом надавила на плечи короля, что щипала то и дело предосудительной слезинкой его очи, порождена была не тревогой за собственную участь. Скорее то был страх за жутковатый поворот, произошедший в делах людских.

Он дважды имел дело с этим человеком, с одноглазым Шефом. Первый раз тот был целиком в его власти, от мановения руки принца зависело, сколько он проживет на этом свете. Он, Альфред, был этелингом и имел под своим началом боеспособную армию; Шеф, исчерпав последние возможности отпора, должен был попасть в тот день в руки мерсийцев. Этелинг спас карла и вознес его до немыслимых высот: сделал ольдерменом или, как выражаются люди Пути, ярлом. На второй же раз Шеф располагал рвущимся в бой войском, а он, Альфред, превратился в изгоя и просителя. Впрочем, в изгойстве своем он не лишен был некоторой поддержки и ожиданий лучшей доли.

И что же? Одноглазый властелин Пути отослал его от себя, отправил на юг, рассудив, что каждому из них предстоит свой собственный бой. Альфред не отвернулся от своего боя, собрав под свои знамена всех верных из преданных ему восточных шайров королевства, призвав к себе всех ратников, жаждущих положить конец бесчинству захватчиков. И они были рассеяны как жухлая листва осенней бурей. Тяжелая конница франков сделала свое дело. Что же до его бывшего союзника, в глубине сердца Альфред почему-то был уверен в том, что у того дела сложились совсем иначе. Из своего боя Шеф должен был выйти победителем.

Христианство не вытравило из сердец Альфреда и его соотечественников нечто более древнее и загадочное, чем вера в богов, — и христианского, и языческих. Король Уэссекса верил в судьбу. Судьбу одного человека. Судьбу целого семейства. Верил в знак, который не стирает череда столетий, в жребий, выпавший до начала начал. Величайшее благоговение, которое внушал подданным дом, к которому принадлежали Альфред и потомки Седрика, зиждилось на непоколебимой уверенности в том, что именно счастливая судьба, выпавшая на долю этого славного семейства, держит его у кормила власти в течение четырех сотен лет.

Изгой, пригревшийся у чужого очага, имел все основания полагать, что судьба презрела его род, точнее сказать, более благоволит другому, сильнейшему вождю — одноглазому ярлу, начавшему жизнь рабом или трэлем, совершившему головокружительный взлет от пыточной плахи викингов до почтенного чина карла Великой Армии и далее ставшего правителем Норфолка. Может ли быть более весомое свидетельство того, что судьба изменила своим пристрастиям? И если она так облагодетельствовала одного-единственного человека, что от ее щедрот достанется его союзникам? Или, скажем, соперникам? Вдруг волна холодного отчаяния обволокла его душу. Эту удачу он сам вручил одноглазому: легкомысленно, по доброте сердца, не задавшись вопросом о последствиях. Тот же ухватился за нее и смог извлечь всю мыслимую выгоду из преимуществ своего нового положения. Скорбь свила черные крыла вокруг чела Альфреда. Все было кончено — для него, для его семьи, для королевства. Для всей Англии. Ему оставалось загонять внутрь сотрясавшие грудь рыдания.