подзадоривали его.
Я не чувствовал себя обязанным заботиться о Бранде, но мы все хотели избавиться от него поскорее.
— Ну-ка, Бранд, я сейчас вызову машину, — подтолкнул я его. — Тебе пора домой! Тебе нужно домой, домой! Ты слышишь? — внушал я ему.
Он посмотрел на меня покрасневшими косыми глазами, и неожиданно на его бледном лице появилось выражение страшного испуга.
— Домой? О нет! Нет, нет, нет, только не домой! Ни за что домой! — почти прокричал он.
— Нет, ты поедешь! — сказал я решительно. — Хватит! Ты сам говоришь, что не спал столько времени. Сейчас домой и прямо в постель. Машина уже ждет.
Бранд смотрел на меня умоляюще. Он чуть не плакал;
— Я не могу! Не могу! Я так боюсь! Не могу...
— Не можешь? Ха-ха-ха! Такой человек, как ты! Разве ты можешь бояться чего-нибудь на свете!
Это польстило его самолюбию. Другие вторили мне:
— Ха! Попробуй запугай его! Такого человека, как Хакон Бранд!
Он был так тщеславен, что этот ход нам удался.
— Ну да, чего бояться? — бормотал он заплетающимся языком. — Конечно, я ничего не боюсь! Такой человек, как я! — и, озираясь вокруг испуганно, прошептал: — Он ведь мертв. Мертв! Он ничего не может мне сделать. Ха- ха-ха!
— Кто мертв? О чем ты?
— Ни о чем, ничего. Ровным счетом ничего. Болтаю всякую чушь. Я не спал целых тридцать четыре часа, нет, восемьдесят девять часов. Я не спал... Никто не умер, никто. Нет, нет, это я спьяну, все это вздор. Он не может мне ничего сделать... ничего...
Кельнер и шофер помогли втолкнуть его в машину.
Глава 3
Бранд всегда много пил и в нетрезвом виде неизбежно учинял скандалы. Я же думаю, что он пил главным образом потому, что считал это неизменным признаком сверхгениальности. Наклюкавшись, он прикидывался еще более пьяным, чем на самом деле.
Но со временем алкоголизм стал одолевать его всерьез. Теперь встретить трезвого Бранда было редкостью. Он бродил от одного трактира к другому и, казалось, ничего так не страшился, как остаться один на один с самим собой. Трудно сказать, испытывал ли Бранд неподдельный страх или это была его очередная причуда, рассчитанная на то, чтобы обратить на себя внимание. Как бы там ни было, одно ясно — до добра это не доведет. Человеку не вынести таких попоек, да еще в психическом напряжении, в котором постоянно пребывал Бранд. Он неизбежно кончит свои дни в сумасшедшем доме, если не умрет раньше от того, что наглотается стеклянных осколков, откусывая горлышки бутылок.
Его подруга, фру Друссе, проявлявшая к нему поистине материнские чувства, была сильно встревожена.
— Он убивает себя! — стонала фру. — Он пьет и губит свой талант!
Мне помнится, она говорила так: «Он испепеляет себя изнутри!» Фру Друссе обожала подобные изречения. Когда-то она даже написала роман, который мог бы стать неплохим справочным пособием по наиболее избитым литературным штампам. Роман этот без труда можно раскопать у букинистов за десять эре.
Фру Друссе в свое время была замужем за актером, подвизавшимся в ролях героев на провинциальной сцене. Некоторые утверждают, что она заговорила его до смерти. Во всяком случае — в живых его уже не было.
Теперь фру Друссе зарабатывала на жизнь тем, что вела кулинарную страничку в еженедельном дамском журнале и, как заявляла сама, не просто составляла рецепты, но «вкладывала в них нечто большее, создавала идеалистическую еду». Кроме того, она писала новый роман, правда, я забыл о чем...
Фру Друссе по-настоящему была влюблена в Бранда, несмотря на внушительную разницу в годах. У нее был сын такого же возраста, что и Бранд, если не старше. Он работал кочегаром где-то в Америке и никогда не писал домой.
Я уверен, что Бранд тоже одно время отвечал на ее любовь. Не в его правилах было проходить мимо чего- либо на своем пути. Он регулярно навещал ее и поверял свои печали и подвиги, плакал на ее груди и брал деньги взаймы. Фру без устали слушала его пьяную болтовню, а он восторженно внимал ее похвалам своему таланту.
Однако у Бранда был соперник. Вольбек. Поуль Вольбек, тоже завсегдатай «Пивного двора». Впрочем, он был завсегдатаем почти всех копенгагенских кабачков. Каждый кельнер знал его толстое лицо с блеклыми бегающими глазками н блестящими, напомаженными гвоздичной помадой волосами.
Высокий широкоплечий Вольбек водил дружбу с молодыми студентами, которые всегда мечтают стать писателями. Он охотно читал их стихи, одобрительно отзывался о них, рисовал радужные перспективы. Что касается самого Вольбека, то он не сделал писательской карьеры. Правда, был неплохим журналистом, но в газетах подолгу не задерживался, его оттуда выкидывали из-за участия во всяких неприглядных историях. Сейчас он время от времени писал популярные статьи для еженедельников и жил главным образом за чужой счет.
Вольбек обладал удивительной способностью почти из ничего делать все. Старое журналистское удостоверение открывало ему доступ всюду. Обещание опубликовать интервью в газете делало владельцев ресторанов такими щедрыми, что они бесплатно поили и кормили его. И хотя внешность его внушала мало доверия, все же ему удавалось получать кредит во многих магазинах. За ним всегда в кильватере плелись плачущие торговцы и портные. Фру Друссе считала, что некоей женственностью он походил на Оскара Уайльда. Это доставляло ему удовольствие, льстило самолюбию. Но он не лишен был самокритичности, умел сострить, позабавить шуткой, и даже его наглость авантюриста порой казалась привлекательной.
Несомненно, фру Друссе любила этого малонравственного человека так же горячо, как и сверхгениального Бранда.
Вольбек, в свою очередь, питал слабость к увядающим, по-матерински заботливым дамам. У фру Друссе он всегда мог раздобыть деньги на трамвай, сытно пообедать. Он очень ценил ее и вовсю пользовался ее щедротами.
К тому же, как натура многогранная, он был неравнодушен к Бранду. Зато Бранд ненавидел его лютой ненавистью. На любое вежливое замечание Вольбека Бранд только огрызался, а то и показывал язык, как избалованное дитя. А Вольбек в общем-то относился к нему с дружеской, несколько грустной снисходительностью.
Я припоминаю одну стычку между соперниками то ли в «Пивном дворе», то ли в каком-то другом кабачке. Вольбек сидел за
