Как сумма платимая за волость была немаленькая и простиралась до ста двадцати тысяч рублей, и всю ее надлежало считать, поелику вся она была чистою серебряною монетою; то принуждены мы были с г. Шебашовым употребить весь последующий день на отпускание оной из кладовой княжеской, где они у него хранились, а господа Салтыковы, приезжавшие для сего сами, на принимание оной от нас и считание. Наконец повезли они ее от нас на фуре, в шесть лошадей запряженной, а вслед за нею поехали и мы с г. Шебашовым к княгине для получения купчей, которую она нам и вручила.
Таким образом кончили мы с княгинею Белосельскою наше дело; и князю оставалось только снабдить меня инструкцией и несколькими ордерами и отправить в Киясовку для вступления в мою управленческую должность. Первую препоручил князь написать самому мне для себя, и сие составило для меня щекотливую комиссию. Но как бы то ни было, но я ее написал, и князь ею был доволен. Ордера же писал г. Шебашев. Итак, оставалось мне только побывать в рядах и искупить по повелению князя некоторые нужные для заведения в Киясовке волостной канцелярии покупки и потом отправляться. И как на иные, равно и на другие нужные первые расходы в Киясовке, доколе будут вступать волостные доходы, потребны были деньги, то и приказал князь Шебашеву отпустить мне некоторую сумму.
Во всем том писании и принимании денег и провел я весь почти последующий день; но как в город иттить было уже поздно, а дня оставалось еще довольно, то и рассудил я употребить сие оставшееся время на удовлетворение желания господ Салтыковых {Три брата Салтыковы — ближайшие друзья Белосельской, жили вместе с ней в одном доме и фактически орудовали всеми делами Белосельской. Болотов вел дело о покупке через Салтыковых и, как выясняется дальше, не совсем чисто и бескорыстно.}, которые взяли с меня клятву, чтоб не уезжать из Москвы, с ними не простившись. Итак, чтоб отвязаться уже от них и наутрие иметь более свободы, и поехал я к ним на извощике.
Едучи дорогою, помышлял я и говорил сам себе, уже не затем ли они меня к себе пригласили, чтоб подарить меня чем–нибудь за мои труды и хлопоты. И как я не инако думал, что вздумают они навязывать на меня какую–нибудь безделку, то считал за постыдное для себя принять оную и решительное намерение принял отказаться от того, ежели сие воспоследует.
В сих помышлениях и приехал я в дом княгинин [Белосельской]. Я прошел прямо в комнаты господ Салтыковых, но из всех их нашел только Александра Михайловича, других обоих братьев не было дома. Помянутый друг мой, ни с другого слова подхвати меня, повел в комнаты к княгине. Сия приняла меня с отменною уже ласкою и приятством перед прежним. Я не знал, что бы это значило, но после узнал, что как Александр Михайлович имел уже время пересказать ей все, что он обо мне и об охоте моей к наукам, о моих знаниях, о моем житье–бытье и о характере моем знал; то она, будучи сама до наук, а особливо до натуральной истории, некоторою охотницею, получила обо мне уже гораздо выгоднейшее пред прежним мнение и потому, приласкав меня, тотчас вступила со мною в приятные и относящиеся до наук разговоры. И как натурально и я не имел причины молчать, то провели мы все время до ужина, без которого она меня отпустить никак не хотела, со взаимным и особым удовольствием. Наконец приехали и другие оба братья, и как она имела обыкновение ужинать очень рано, то тотчас и позвали нас к столу, и княгиня, посадив меня подле себя, не знала, как меня лучше всем и всем употчивать.
Отужинав, не стал я далее ни минуты медлить, но, раскланявшись и распрощавшись с нею и господами Салтыковыми, осыпавшими меня вместе с нею опять за все и за все тысячами благодарений, поскакал я обратно на свою квартиру, будучи крайне доволен, что о подарке, как казалось, не было ни у кого и на уме, хотя то мне некоторым образом и удивительно казалось.
Теперь расскажу вам об одном странном, редком и весьма достопамятном в жизнь мою происшествии, случившемся со мною по приезде моем на квартиру, происшествии, могущем доказать, что были на свете люди, чувствовавшие прямую благодарность и умевшие не только ценить и иметь истинное дружество, но показывать тому редкие и почти необыкновенные опыты и доказательства. Было оно следующее.
Как тогда начинало уже хотя смеркаться, но было еще светло и случился тогда быть наипрекраснейший июльский вечер, то по возвращении своем в душную квартиру, ибо стоял я все еще. у Шебашева, и не хотя ложиться спать, вздумал я выттить за ворота и проходиться несколько по улице, при тогдашнем прохладном уже воздухе. Но не успел нескольких десятков сажен от ворот своей квартиры отойтить, как вдруг встречается со мной скачущая почти карета, и сидевший в ней закричал кучеру:
— Стой! стой! стой!
Я удивился, сие увидев; но удивление мое несказанно еще увеличилось, когда увидел я в выходящем из кареты и прямо ко мне идущим друга моего Александра Михайловича Салтыкова.
— Ба! ба! ба! Александр Михайлович! — воскликнул я. — Куда это?
— К тебе, мой милый и любезный друг, — сказал он, — мне хотелось еще раз с тобою проститься и вручить тебе вот этот знак княгининой благодарности за все твои труды и старания, а от себя жертву моего к тебе дружества.
И в самое то время, выхватив из карманов одной рукою довольно толстый и запечатанный конверт, а в другой небольшой сверток бумаги, сей всунул мне в карман, а тот совал мне за пазуху. Поразился я сею неожидаемостью и хотя не знал, что такое было в свертке и в пакете, но, заключая, что находились в них какие–нибудь подарки, стал упорствовать и, не принимая, говорить:
— Помилуй, братец! На что это, на что? И стоят ли чего все мои труды и старания? Я рад, что удалось мне всем вам услужить, и одно чувствуемое от того удовольствие служит мне уже довольною наградою. Нет, нет, — продолжал я, от часу более противясь, говорить, — воля твоя, а я никак не приму, и на что княгине для меня убытчиться!
— Пустое, братец! Какой это убыток! — подхватил он: — -Мы сегодня же все наше серебрецо променяли на ассигнации и получили более трех тысяч барыша, так стоят ли чего эти безделки!
Услышав сие и заключая, что в пакете запечатана какая–нибудь вещица, а в свертке находилось несколько денег, стал было я еще более упорствовать и, выхватив всунутый мне за пазуху пакет, опять ему в руки втирать; но он, опять его всунув мне за камзол, сказал:
— Воля твоя и как ты хочешь, а взять ты это неотменно должен; человек ты любезный, но небогатый, и тебе, моему другу, это сгодится.
И, поцеловав меня потом и сказав: «Ну, прости мой друг!» — опрометью побежал в карету и, усевшись в нее, поскакал от меня прочь, сказав только мне уже из кареты:
