– А что же было прежде? – спросил Найюр, пытаясь изобразить насмешливую улыбку.
– Для людей? История. Язык. Страсти. Обычаи. Все эти вещи определяют то, что люди говорят, думают и делают. Это и есть скрытые нити, которые управляют всеми людьми, точно марионетками.
Частое дыхание. Лицо, омраченное неприятными догадками.
– А если нити становятся видимыми…
– То их можно перехватить.
Само по себе это признание ничем не грозило: все люди более или менее стремятся управлять себе подобными. Оно может оказаться угрожающим, только если знать о его способностях.
«Если бы он знал, насколько глубоко я способен видеть…»
Как ужаснулись бы они, эти рожденные в миру люди, если бы увидели себя глазами дунианина! Заблуждения и глупости. Разнообразные уродства.
Келлхус не видел лиц – он видел сорок четыре мышцы, прикрепленные к костям, и тысячи многозначительных изменений, которые могут с ними происходить, – вторые уста, не менее красноречивые, чем первые, и куда более правдивые. Он не слышал человеческих слов – он слышал вой сидящего внутри зверя, хныканье отшлепанного ребенка, хор предшествующих поколений. Он не видел людей – он видел примеры и следствия, обманутые порождения отцов, племен и цивилизаций.
Он не видел того, что будет потом. Он видел то, что было прежде.
Они проехали сквозь заросли молодых деревьев на том берегу ручья, уворачиваясь от веток, опушенных первой весенней зеленью.
– Это безумие, – сказал Найюр. – Я тебе не верю…
Келлхус ничего не сказал, направляя коня в просветы между стволами и раскачивающимися ветвями. Он знал пути мыслей скюльвенда, он знал, где следует вмешаться, – и он непременно вмешается, если сумеет забыть о своем гневе.
– Если все люди не ведают источника своих мыслей… – сказал Найюр.
Их кони, торопясь выбраться из кустов, перешли в галоп и в несколько скачков снова очутились на открытой, бескрайней равнине.
– Тогда, значит, все люди обманываются.
Келлхус поймал его взгляд – этот момент был важен.
– Они действуют по причинам, которые зависят не от них.
«Увидит ли он?»
– Как рабы… – начал Найюр, ошеломленно хмурясь. И тут он вспомнил, с кем имеет дело. – Но ведь ты говоришь это только затем, чтобы оправдать себя! Для чего порабощать тех, кто и так в рабстве, а, дунианин?
– Раз уж то, что было прежде, остается сокрытым, раз уж люди все равно обманываются, какая им разница?
– Потому что это обман! Бабьи уловки. Поругание чести!
– А ты что же, никогда не обманывал своих врагов на поле битвы? Ты никогда никого не обращал в рабство?
Найюр сплюнул.
– Мои противники. Мои враги. Они бы сделали со мной то же самое, если бы могли. Это договор, который заключают все воины, и договор этот почетен. А то, что делаешь ты, дунианин, превращает всех людей в твоих врагов.
Какая проницательность!
– В самом деле? А может быть, в моих детей? Какой отец не правит в своем якше?
Поначалу Келлхус опасался, что выразился чересчур туманно, но Найюр сказал:
– Значит, мы для вас все равно что дети?
– Разве мой отец не воспользовался тобой как орудием?
– Отвечай на вопрос!
– Дети ли вы для нас? Да, конечно. Иначе разве мой отец мог бы воспользоваться тобой так легко?
– Обман! Обман!
– Тогда отчего ты меня так боишься, скюльвенд?
– Довольно!
– Ты был слабым ребенком, верно? Ты часто плакал. Ты съеживался каждый раз, как твой отец поднимал руку… Скажи мне, скюльвенд, откуда я это знаю?
– Потому, что все дети такие!
– Ты ценишь Анисси больше других своих жен не потому, что она красивее остальных, но потому, что она выносит твои муки и все равно любит тебя. Потому что только она…
– Это она тебе сказала! Эта шлюха рассказала тебе все!
– Ты жаждешь запретного сношения…
– Я сказал – довольно!!!
На протяжении тысяч лет дуниан обучали использовать все свои чувства до предела, делать явным то, что было прежде. В их присутствии нет места тайнам. Нет места лжи.
Сколько слабостей духа терзают этого скюльвенда? Сколько проступков совершил он душой и телом? И все такие, о которых и подумать-то противно, не то что высказать вслух. Все скованные гневом и бесконечными угрызениями совести, скрытые даже от самого себя.
Если Найюр урс Скиоата подозревает Келлхуса, то тогда Келлхус отплатит ему за подозрительность полной мерой. Правдой. Отвратительной правдой. И либо скюльвенд постарается сохранить свой самообман, отказавшись от подозрений, решив, что Келлхус – обычный шарлатан и бояться его нечего, либо он примет правду и поделится с сыном Моэнгхуса тем, о чем и думать-то противно. В любом случае это пойдет на пользу миссии Келлхуса. В любом случае в конце концов Найюр начнет ему доверять, будь то доверие пренебрежительное или любовное.
Скюльвенд растерянно пялился на него расширенными от изумления и ужаса глазами. Келлхус увидел это лицо насквозь, увидел выражение лица, тембр голоса и слова, которые успокоят его, вернут ему его обычную непроницаемость или, наоборот, лишат его последних остатков самообладания.
– Что, неужели все закаленные воины таковы? Неужели все они шарахаются от истины?
Однако что-то пошло вразлад. Неизвестно отчего слово «истина» лишило страсть Найюра прежней силы, и он сделался сонно спокоен, точно жеребенок во время кровопускания.
– Истина? Тебе достаточно произнести что-то, дунианин, чтобы это стало ложью. Ты говоришь не так, как другие люди.
«Снова это его знание…» Но еще не поздно.
– И как же говорят другие люди?
– Слова, которые произносят люди, не… не принадлежат им. Люди не следуют путями их создания.
«Покажи ему глупость. Он увидит».
– Почва, на которой люди говорят, не имеет путей, скюльвенд… Как степь.
Келлхус тут же понял свою ошибку. В глазах его спутника полыхнула ярость, и причина ее была несомненна.
– Степь не имеет дорог, – прохрипел Найюр, – так, дунианин?
«Ты тоже выбрал этот путь, отец?»
Вопрос был излишним. Моэнгхус использовал степь, центральный образ скюльвендской картины мира, в качестве основной метафоры. Противопоставив степь, лишенную дорог, наезженным путям скюльвендских обычаев, он сумел направить Найюра к совершению действий, которые в противном случае были бы для него немыслимы. Чтобы сохранять верность степи, следует отринуть обычаи и традиции. А в отсутствие традиционных запретов любое действие, даже убийство собственного отца, становится допустимым.
Простая и эффективная уловка. Но она оказалась чересчур несложной, и в отсутствие Моэнгхуса расшифровать ее оказалось слишком просто. А это позволило Найюру узнать о дунианах излишне много.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
