— Прекрати! — взвизгнула она.
— Мне нужно досказать тебе. Ты перебила мне пулями несколько проводов. Я не могу встать. Если придут доктора, они так или иначе все поймут. Я не совершенен. Достаточно хорош, но не совершенен. О, Марта, мне не пришлось ранить твое сердце. Поверь мне, я только хотел твоего счастья. Поэтому старался быть таким осторожным со своими отлучками. Я выкинул пятнадцать тысяч за эту модель, совершенную во всех отношениях, в каждой детали. А их много. Слюна, к примеру. Прискорбная ошибка. Она тебя и навела на догадку. Но ты должна знать, что я любил тебя.
Ей подумалось, что сейчас не выдержат ноги, она упадет или сойдет с ума. Его надо остановить.
— И когда я увидел, что другие тоже полюбили меня, — продолжался его шепот, глаза были открытыми, — пришлось завести дубликаты и для них. Бедные создания, они тоже меня любили. Мы ведь не скажем им, Марта, ладно? Обещай мне, что ничего не расскажешь. Я от всего устал, мне нужен только покой, книжка, немного молока и подольше спать. Ты не позвонишь им и сохранишь все в тайне?
— Весь этот год, целый год я была одна, каждую ночь одна, — пробормотала она, внутренне холодея. — Разговаривала с механическим уродом. Любила мираж! Все время в одиночестве, когда могла быть с кем-то живым!
— Я еще могу любить тебя, Марта.
— О, господи! — зашлась она в крике, хватаясь за молоток.
— Нет, Марта!
Она размозжила ему голову, била по груди, по отслаивающимся рукам, по дергающимся ногам. Ее молоток продолжал опускаться на голову, пока сквозь лопнувшую кожу не заблестела сталь и неожиданно не взметнулся вверх фонтан из скрученных проводов и медных шестеренок, разлетевшихся по всей комнате.
— Я люблю тебя, — шевельнулись губы.
Она ударила по ним молотком, и оттуда выкатился язык. На паркет выкатились стеклянные глаза. Как безумная, она тупо колотила по тому, что раньше было Леонардом Хиллом, до тех пор, пока оно не рассыпалось по паркету, как железные остатки игрушечной электрички. Долбя по ним, она хохотала.
На кухне отыскалось несколько картонных коробок. Она распихала в них все эти шестеренки, провода, раскуроченные железные блоки и заклеила сверху. Спустя десять минут снизу был вызван посыльный мальчишка.
— Отнеси эти коробки мистеру Леонарду Хиллу, дом семнадцать по Элм-Драйв, — сказала она, подтолкнув его к выходу. — Прямо сейчас, ночью. Разбуди мистера и обрадуй его сюрпризом от Марты.
— Коробки с сюрпризом от Марты, — повторил рассыльный.
Как только дверь захлопнулась, она села на тахту с пистолетом в руках, вертя его и к чему-то прислушиваясь. Последнее, что она слышала в жизни, был звук перетаскиваемых вниз коробок, побрякивающего железа, трения шестеренки о шестеренку, провода о провод, медленно затихающий.
Морская раковина
The Sea Shell, 1944
Переводчик: Р. Рыбкин
Ему хотелось выскочить из дома и побежать, прыгать через изгороди, гонять консервные банки, звать через открытые окна ребят. Солнце стояло высоко, в небе ни облачка, а он должен был лежать под простынями и одеялами, потеть, хмуриться и сердиться.
Шмыгнув носом, Джонни Бишоп приподнялся и сел. В толстой палке из солнечных лучей, ударившей, чтобы их согреть, по пальцам его ног, висели апельсиновый сок, микстура от кашля и запах духов его матери, которая только что ушла из комнаты. Нижняя половина одеяла из лоскутков, красных, зеленых, лиловых и голубых, была похожа на цирковое знамя. Их пестрота и яркость били в глаза, как в уши бьет крик. Джонни нетерпеливо заерзал.
— Хочу на улицу, — тихо пожаловался он сам себе. — Черт бы все побрал.
Рассыпая прозрачными крыльями сухое стаккато и жужжа, об оконное стекло билась муха.
Он посмотрел на нее с пониманием: неудивительно, что ей тоже хочется на улицу! Потом покашлял и пришел к выводу: дряхлые старики так не кашляют, так может кашлять только одиннадцатилетний молодой человек, который через неделю снова будет рвать тайком яблоки в чужих садах и стрелять жеваной бумагой в учителей.
В коридоре быстро и весело застучали по свеженатертому полу каблуки, дверь отворилась, и вошла мать.
— Почему это ты не лежишь, мой друг? — сказала она. — Ложись сейчас же.
— Мне уже лучше. Честное слово.
— Доктор сказал: еще два дня.
— Два? — Нужно было показать, как он потрясен. — Это обязательно, болеть так долго?
Мать рассмеялась.
— Нет, не болеть… но в постели оставаться. — Она легонько шлепнула рукой по его левой щеке. — Хочешь еще апельсинового сока?
— С лекарством или без?
Мать сделала удивлённое лицо.
— С лекарством? Каким?
— Я тебя знаю! Подкладываешь лекарство в апельсиновый сок, чтобы я не заметил. Но я все равно его чувствую.
Мать засмеялась.
— На этот раз без лекарства.
— А что у тебя в руке?
— А, это? — Мать протянула ему что-то гладкое, переливающееся в лучах солнца, скрученное в спираль. Он взял. Предмет был твердый, блестящий… и красивый.
— Оставил тебе доктор Гулль, он заходил несколько минут назад. Дал, чтобы ты немного развлекся.
Он посмотрел на эту штуковину с некоторым сомнением. Потом погладил ее своей маленькой рукой.
— Как же я развлекусь? Я не знаю даже, что это такое.
Мать улыбнулась — словно солнце засияло в комнате.
— Это, Джонни, морская раковина. Доктор Гулль нашел ее в прошлом году на берегу Тихого океана.
— А, понятно. А откуда она там взялась?
— О, я не знаю. Возможно, очень давно она служила домом для какой-то формы морской жизни.
Его брови поднялись.
— Домом? Значит, кто-то в ней жил?
— Да.
— Нет, правда?
Она повернула раковину в его руке.
— Если не веришь, приложи вот этим концом к уху.
— Вот так? — Он поднес раковину к розовому ушку и крепко прижал ее. — А теперь что делать?
Мать улыбнулась.
— А теперь, если помолчишь и прислушаешься, ты кое-что услышишь.
Он прислушался. Неощутимо открылось его ухо — так раскрывается навстречу свету цветок.
На каменистый берег набежала и разбилась титаническая волна.
— Море шумит! — закричал Джонни. — Ой, мам! Океан! Волны! Море!
Волны накатывались на далекий скалистый берег. Джонни зажмурился и улыбнулся, его лицо стало от этого вдвое шире. Грохочущие волны с ревом врывались в маленькое жадное ушко.
— Да, Джонни, — сказала мать. — Ты слышишь море.
День подходил к концу. Джонни лежал на спине, утонув головой в подушке; в ладонях у него, как в колыбели, лежала раковина, и он поглядывал, улыбаясь, в большое окно справа от постели. Был виден весь пустырь на другой стороне улицы. По нему, как потревоженные жуки, носились мальчишки, и было слышно, как они кричат: «Это я убил тебя первый!» — «А сейчас я тебя!» Или: «Так нечестно!» Или: «Теперь командиром буду я, а то не играю!»
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
