Это мгновение было прекрасно, потому что все тревоги и заботы вдруг отступили прочь. И сёгунат, и соглашение с Асакура, и скорая свадьба ее сводной сестры, и разлука с дочерью. Светило закатное солнце, щебетали птицы, постепенно умолкая под вечер, воздух был пропитан свежестью летнего вечера.
— Так красиво, — понизив голос, произнесла Наоми, словно боялась, что слишком громкие звуки разрушат эту красоту. — Я больше всего люблю солнце вечером. Когда оно уже не яркое, но еще согревает, и так красиво, искоса ложится на землю.
— Не из обычных людей
Тот, которого манит
Дерево без цветов,
— отозвался Такеши без улыбки.
Наоми полуобернулась к нему, подозревая насмешку в процитированном хокку, но, поймав его взгляд, передумала оскорбляться.
— Сегодня до того, как ты позвал меня, когда мы собрались вместе с другими девушками и женщинами, Како-сан спросила, готова ли я стать женой сёгуна, — она произнесла то, что мучило ее последний час, решив, что после может не случиться удачной минуты.
Такеши поморщился, словно от резкой зубной боли, и Наоми догадалась, что установление сёгуната является давней и все еще неразрешенной проблемой.
— Любопытно, откуда у Како-сан такие мысли. Мы дали слово не говорить ни с кем о том, что обсуждаем между собой, — медленно, с расстановкой проговорил Такеши. — Едва ли ты станешь женой сёгуна, Наоми, — прибавил он. — Лишь если сменишь мужа.
Она фыркнула и улыбнулась, с трудом сдержав смех. Ответ мужа ничуть не удовлетворил ее любопытство, а только раззадорил. Но расспрашивать дальше Наоми не стала. Судя по реакции Такеши, еще ничего не решено, а в хитросплетения переговоров он ее посвящать не намерен — не зря подчеркнул, что между ними (Наоми подозревала, между Минамото, Татибана, Фудзивара и Асакура) существует договоренность молчать.
Она мало знала и, в чем признавалась сама себе, откровенно мало понимала в том, что представляет из себя сёгунат, но была уверена, что быть сёгуном — крайне почетно. Это большая власть и большое уважение. И тем удивительнее для нее были столь категоричные слова Такеши.
— Разве быть сёгуном — не почетно?
— Крайне почетно, — только и сказал Минамото.
Больше Наоми его не расспрашивала.
Глава 45. Сёгунат
На следующий день состоялась свадебная церемония Нарамаро и Акико. Она запомнилась всем чрезвычайной торжественностью, и до конца того года только и обсуждали, что три дня празднеств в поместье Татибана.
Хиаши-сама не поскупился, выдавая дочку замуж. Ее свадебные одежды — отрезы тончайшего шелка, расшитого вручную золотыми и серебряными нитями, длинные ленты из невесомой, прозрачной ткани; ее свадебные украшения — заколки, булавки и гребни в волосах — все было подарено отцом. Акико-сан за три дня, что пировали в поместье, сменила одиннадцать кимоно, и каждое было единственным в своем роде и не похожим на предыдущие.
Гостей на церемонии увеселяли пением и музыкой женщины, некогда игравшие перед самим Императором. Хиаши-сама пригласил также для чтения хокку поэтов, произведениями которых восхищались все образованные люди того времени.
В глазах Наоми это торжество затмило те несколько приемов во дворце Императора, на которых ей случилось побывать. Она лишь надеялась, что у нее получается поменьше глядеть по сторонам с неподдельным изумлением во взгляде да сохранять отстраненное-вежливое выражение лица.
Как и на любом другом торжестве, кто-то перепил саке, кто-то ввязался в постыдную драку, кто-то обронил несколько резких, оскорбительных слов, кто-то украл со столов изящные чашки, кто-то начал перепалку, кто-то наступил и порвал подол женского кимоно.
Так случалось всегда, когда собирались вместе люди многих сортов и сословий, имевших различное воспитание и происхождение. Наоми все было дико и непривычно, и она, бывало, отшатывалась в сторону от переборщивших саке весельчаков, идя по коридорам поместья.
В те три дня особенно сильно ощущалась незримая стена, отделявшая глав и наследников великих кланов от прочих гостей. Такеши, равно как и Дайго-сама, и Хиаши-сама, и даже Нарамаро-сан, присутствовал на торжествах лишь в первый день. В остальные два Наоми почти его не видела — он возвращался в спальню ближе к ночи, с уставшим лицом, словно он провел весь день в сражении.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Она подозревала, что именно так и было. Просто сражался он не катаной.
Они торопились договориться — праздничные торжества подходили к концу, и гостям пора было разъезжаться. Не следовало проводить столь много времени вдали от родовых поместий, пока в стране все еще царило смятение.
Наоми особенно торопилась домой, к дочери. Она с удовольствием уехала бы после первого дня, но не смела оставить Такеши.
Ее угнетала не только тоска по Хоши. Дружба с Акико-сан была безвозвратно, навечно утеряна. Бывшая Фудзивара, ныне Татибана не смогла простить ей разлуку с Томоэ, хотя вовсе не Наоми была в том виновата.
Но Акико-сан винила ее, и Наоми не находила в себе сил ее за то осуждать. Лишь надеялась, что боль от разлуки с племянницей, единственной дочерью горячо любимого и мертвого брата несколько притупится, когда у Акико-сан родятся собственные дети. И тогда, кто знает, они смогут говорить друг с другом без ледяного холода, без надменно поджатых губ, без ненавистных, тяжелых пауз, от которых внутри все обрывалось?..
Однажды ночью Такеши сказал:
— Прикажи слугам собираться. Завтра я подпишу соглашение о союзе с Асакура, и мы уедем.
Наоми встрепенулась и села на футоне, глядя на мужа широко распахнутыми глазами. К тому дню в поместье остались лишь представители четырех великих кланов.
— Вы обо всем договорились? — спросила она напряженным шепотом.
Ее длинные волосы спутанными прядями стелились по ее правому плечу, кончиками щекоча грудь. В ночной темноте ее молочно-белая кожа и светлый хададзюбан выделялись ярким пятном, светясь изнутри мягким, серебристым светом.
— Договорились… — эхом отозвался Такеши.
По его выражению лица невозможно было определить, доволен ли он или нет достигнутыми договоренностями.
— Дайго-сан приглашает нас погостить, когда Хоши подрастет. Говорит, будет хорошо, если дети познакомятся пораньше, — и Такеши фыркнул. — Не могу только понять, с какой поры он обеспокоился союзами вслепую, — он лежал навзничь, положив под голову правую руку и ленивым взглядом следил за причудливыми тенями на потолке.
Наоми вздохнула. Ее девочка однажды выйдет за внука старика, оказавшегося самым большим интриганом в их поколении…
— Если хочешь, можешь пойти вместе со мной, — Такеши чуть повернул к ней голову, ловя взгляд, и Наоми энергично кивнула несколько раз подряд.
Она вновь легла на бок, устроив щеку на сложенных ладонях, и некоторое время задумчиво смотрела на Такеши.
— Кто станет сёгуном?
На его губах мелькнула усмешка.
— Тот, кто наиболее достоин.
Наоми мысленно закатила глаза.
— Отчего ты не расскажешь, если все уже решено?
Такеши молчал столь долго, что она уже потеряла надежду услышать ответ. Его грудь мерно вздымалась в такт спокойному дыханию, а небрежно накинутая простынь не скрывала на ней ни давнего клейма, ни уродливых шрамов.
— Все будет решено, когда глашатаи разнесут эту весть по всей стране, — наконец, проговорил он. — Имя сёгуна сейчас — это тайна, которой нет равных. За лишнее слово можно заплатить жизнью.
— Я не понимаю… Раньше сёгун лишь помогал Императору в управлении страной, разве нет? Но теперь Како-сан говорит, что он будет созывать армию?..
— У него будет единственная армия в стране, — поправил Такеши. — Раньше было так, как ты говоришь. Но власть Императора себя исчерпала, — его губы скривились в уничижительной усмешке. — Только посмотри на него!.. Совсем обезумел от денег и женщин, отдал все управление на откуп советникам да чиновникам. Он давно лишился чести.
— Так будет то же самое? — Наоми не отводила от мужа внимательного взгляда. — Только вместо Императора теперь будет сёгун?
