тебе скажу!
Марков. Мало? Ну, что ж, пусть мало. Если б мало – так, наверно б, не ушла. Сказал бы, что еду, уговорил бы, умолил, мне б тогда все равно было, что с ней, как она – только бы осталась.
Голубь. Ну и хорошо, и пусть бы осталась.
Марков. Не хочу. Раз не любит – пусть уходит. Давно хотела уйти, но не решалась. А я ей сегодня помог. Только и всего.
Голубь. Не любит, не любит, заладил свое! А откуда ты знаешь, что не любит?
Марков. Знаю. Сама сказала.
Голубь. А ты: раз-два, и готово – поверил! Неверно все это!
Марков. А если ее последний год со мной ничего, кроме любви, не связывало, а любовь, как выяснилось, прошла? Как прикажешь быть? Если она другого полюбила, что ж ей со мной, с нелюбимым, жить? Это, что ли, верно?
Голубь. Это ты-то нелюбимый? Был, был любимый и вдруг стал нелюбимый?
Марков. А что, не бывает?
Голубь. Бывает. Не сумел удержать! Дурак!
Марков. Возможно. Умным в таких случаях редко кто оказывается. Честным остаться – и то хорошо. А насчет того, чтобы удерживать, – в любовь на канатах – не верю! И если не хочешь со мной ссориться, то мы закончили этот разговор. Ты купил табаку?
Голубь. Вот он.
Марков, взяв из рук Голубя пачку табаку, укладывает ее в чемодан. Звонок. Голубь выходит в коридор и возвращается с Вагановым.
Я же вам доложил, что ее здесь нету.
Ваганов (увидев Маркова в военной форме, чемодан, взволнованно). Ты что? Уезжаешь! И так неожиданно! Куда?
Марков. Ну, скажем, в Монголию. А что, тебя это огорчает? Или меняет твои планы?
Ваганов (примирительно, кладя ему руку на плечо). Послушай, Алексей…
Марков (стряхнув его руку). Только без этого!
Ваганов. Прости, но на этот раз я тебя не понимаю.
Марков. Чего ты еще не понимаешь?
Ваганов. Твоего поведения. Особенно сейчас, в такую минуту. Мы с тобой слишком старые товарищи, чтобы так прощаться.
Марков. Скажи пожалуйста, как сговорились: со всеми я не так прощаюсь. Как же прикажешь с тобой прощаться?
Ваганов. Ты, судя по твоим словам, кажется, едешь не на курорт!
Марков. Предположим, что так. Что из этого следует?
Ваганов. Я думал, что мы все-таки простимся с тобой по-хорошему. Тем более теперь, когда ты уезжаешь.
Марков. Напрасно думал. Ты ждал, что я скажу: живите, будьте счастливы, благословляю. Так? Не дождешься. Не благословлю!
Ваганов. Все?
Марков. Да. Все… Нет, не все! (Подходит к Ваганову.) У Кати есть недостаток – она слишком верит людям, ее легко обмануть и обидеть. Сначала сама придумает себе человека, а потом…
Ваганов (перебив его). А откуда ты меня знаешь? Да, ты знаешь, какой я с тобой (кивнув на Голубя), с ним, с Иваном Ивановичем, с Петром Петровичем! Но откуда ты знаешь, какой я буду с женщиной, которую я люблю? Уж не собираешься ли ты, чего доброго, следить за моим поведением?
Марков. Собираюсь.
Ваганов. Глупо!
Марков. Там уж глупо или не глупо, – а предупреждаю. (Остановив взгляд на разбросанных по комнате Катиных вещах, отворачивается от Ваганова и вновь принимается за укладку своего чемодана.)
Ваганов. Прощай! (Горько.) Я ошибся, думал, что есть вещи, которые выше наших с тобой личных неурядиц. Я думал, что бы там ни было, но двое старых товарищей, наконец, двое советских людей не должны терять голову из-за женщины, не должны так прощаться, когда они могут больше не увидеться! (Уходит.)
Голубь. Ишь ты, – не увидеться! Ничего, увидитесь. Так повернул, словно он уезжает, а ты остаешься.
Марков (после паузы). Ты без меня где будешь жить? Здесь?
Голубь. Нет. Не люблю жить на пепелище. В гостиницу поеду. Денежки буду проживать. Куда они мне теперь.
Марков. Не расстраивайся. Ты же у меня старый полярный вояк. Сам же говорил, что даже любишь одиночество!
Голубь (задумчиво). По секрету тебе скажу: не люблю я одиночества. Писать будешь?
Марков. А ты в какую гостиницу собираешься?
Голубь. Не знаю. Подберу – какая пошумней.
Марков. Ну, значит, для начала – почтамт, до востребования. Да, вот что: ты здесь не очень перед ней распространяйся, что вот, мол, уехал, и так далее… Куда бы я ни уехал, это дела не меняет.
Голубь. Как раз меняет!
Марков. Нет, не меняет.
Звонок.
Голубь (выходит и возвращается). Такси.
Марков (взглянув на часы). Посидим минуту перед дорогой.
Голубь. Что ж, посидим.
Садятся.
Марков (вынимает из кармана деньги). На, уплати вперед за квартиру, а то еще отдадут кому-нибудь, как пустующую… А впрочем, хоть бы и отдали!
Молчание.
Шесть суток – и буду на месте.
Голубь. Да, если бы заранее знал, проводил бы тебя.
Марков. Далеко?
Голубь. Да тысяч на пять верст составил бы компанию. Сколько там от чугунки-то?
Марков. Семьсот.
Голубь. До последней станции и проводил бы.
Марков. А там уж заодно со мной и в район конфликта. Так, что ли?
Голубь. Стар. Не пустят. Шестнадцать лет назад выпустил последнюю пулю по их благородиям. В двадцать третьем году в якутской тайге. Последняя банда есаула Кондратьева.
Марков (вставая). Пора.
Голубь. На вокзал-то проводить?
Марков. Знаешь ведь – не люблю, когда меня провожают.
Голубь. Знаю. Сам учил. Ну, до дверей-то можно?
Марков. До дверей? Что ж, так и быть.
Голубь и Марков выходят, слышны голоса, хлопанье дверей,
Голубь (возвращается. Долго ходит по комнате, трогает вещи. Взяв в руки штатский пиджак Маркова и вытянув его за пустые рукава, говорит, ни к кому не обращаясь.) По секрету тебе сказать, не люблю я одиночества… (Ложится на тахту, лицом в подушки.).
Входит Катя.
Катя. Дядя Коля!
Молчание.
Дядя Коля!
Голубь. Что?
Катя. Где Алеша?
Голубь. Нет его.
Катя. Я пришла… Мы так нехорошо, не по-человечески с ним простились… Все это было так страшно!
Голубь. Что – это?
Катя. Как мы простились.
Голубь. (равнодушно). А…
Катя. А вы что думали?
Голубь. Я думал, вообще все это… (Встав с тахты и посмотрев на часы.) Поздно пришла. Уехал он. (Опять посмотрев на часы.) Нет, поздно.
Катя. Как? Куда уехал?
Голубь. В армию. В Монголию.
Катя. Как же так? Не может быть!
Голубь. Он что, никогда тебе не говорил?
Катя. Нет, он говорил, но месяц назад, давно, что может быть.
Голубь. Ну, вот, – сначала может быть, а теперь уехал.
Катя. Значит, когда я уходила, он уже знал об этом?
Голубь. Знал.
Катя. Он не сказал мне ни
