Я — пуля. Калибр семь целых, шестьдесят две сотых, вес восемь и девять десятых грамма. Из остальных анкетных данных главное — отношение к воинской повинности. Я — военнообязанная, чего и вам желаю. Убеждена: воинская повинность должна распространяться на все организмы, предметы и устройства. Военнообязан весь материальный мир. Возьмем такого незамысловатую вещицу как складной стул. Если в нем развалился дачник и, посасывая курительную трубку, любуется дубовой рощицей и красками заката на черепичных крышах, — трудно представить себе положительное отношение складного стула к воинской повинности. Но если на нем сидит офицер, распоряжающийся в данную минуту важной боевой операцией?.. Казалось бы, трюизм. Но я хочу подчеркнуть: военнообязанными должны чувствовать себя все. Только так может быть обеспечено правильное мировоззрение в современном нам мире, где военные действия — последний аргумент в любом споре.
Несколько слов о моем моральном облике. Говорят, что пуля любит убивать, что у нас особое, приязненное отношение к смерти. Это неправда! Мы любим жизнь; выпущенные из ружейных, автоматных или пулеметных стволов, мы хотели бы лететь вечно; и когда встречаем преграду — это трагедия, распад личности, катастрофа. Мы убиваем не от абстрактного желания и не от садистской тяги к убийству, нет. Когда понимаешь, что тебя затормозили серьезно я навсегда, что полет прекратился, ненависть захлестывает душу, и начинаешь мстить. В этом смысле мы с одинаковым чувством убиваем человека, остановившего наш полет грудью, и, допустим, стену, сделавшую то же самое кирпичами. Ну и, кроме того, напомню: мы сознаем наш долг.
Нас привезли. Склад. Покой, тишина. Текут дни. Раздражает безделье. Неподвижность все тягостнее.
И однажды…
Скрип раскрываемых ворот… Наш ящик подымают, выносят… Рев автомобильного мотора, немилосердная тряска… Приехали. Ящик вытаскивают и швыряют. Он глухо ударяется о землю. Слышен треск раздираемой оболочки. Я лежу в верхнем ряду. Толчок — взяли соседнюю коробочку. Не исключено, что следующая очередь наша. С огромным любопытством прислушиваюсь: что здесь происходит? Слышу: топот ног, окрики, лязганье металла. Отрывистая команда: «Огонь!»
Залп! Его звук пронзает меня сладкой болью и завистью к подругам, ощутившим в этот миг, что такое полет; догадываюсь: им сейчас горячо, славно, как в первую минуту рождения.
Крики, короткие стоны. Пауза. Два одиночных выстрела.
Снова пауза. Отдаленные голоса грубо подгоняют кого-то.
Сильные пальцы крепко обхватывают нашу коробочку… А-ах!!! Нас распахнули! Успеваю увидеть: широкая поляна, залитая солнцем. Сочная зелень листвы. Поодаль, забросив ногу на ногу, сидит офицер. На нем красивая серая форма, изящная черная нашивка на рукаве. Фуражка с высокой тульей. Он похлопывает стеком по сверкающим голенищам сапог. Отдает короткие спокойные распоряжения. Солдаты в такой же серой форме, только более скромной, энергично взаимодействуют с группой мужчин весьма утомленного вида. Общая веревка, которой они связаны, едва помогает им удерживаться в шеренге…
Дальше не вижу: пальцы выхватывают меня из коробочки. Щелк-щелк — и я в тесноте механизма. Приятно пахнет смазкой. Что-то сильное, тугое вталкивает меня еще глубже. Ощущение долга растет. Все вместе — я, механизм, его прочные стенки, умное устройство, дославшее меня в патронник — мы едины по отношению к чему-то очень важному! Мы сильны этим единством а горды им. А если вспомнить о тех замечательных людях, что придумали меня и сконструировали многозарядный автомат, и о тех, чьи старательные руки добыв? — ли свинец, изготавливали станки, строили ружейные заводы, и о тех, кто учил солдат быстро и правильно пользоваться мною; если вообразить себе этот обширный круг людей и вещей, имена которых — человечество и мир… О! Подумать только: не кто-нибудь, а именно я отправлюсь гонцом, вестником этой мощи, ее полномочным представителем, и мой полет станет торжественным финалом, последним этапом во всей этой согласованной деятельности! Мысленным взором я окидываю пространства и времена, становища народов и глубины эпох. Я вижу гениальных выдумщиков, творцов пороха. Остроумных механиков и изобретателей. Вижу гигантские заводы. Толпы инженеров. Армады рабочих. Нянечек вижу, неусыпно бодрствующих в родильных домах, в заботе, чтобы мои будущие создатели благополучно появлялись на свет во все большем количестве. Вижу поля, тучные хлеба, трудолюбивых крестьян — надо кормить моих будущих создателей, и хорошо, сытно кормить. Легионы учителей усаживают их за парты, преподают им родной язык и элементарный счет, чтобы позже перейти к законам плавления металлов, кинематике, баллистике, газодинамике, ко всему грандиозному своду знаний и умений, без которых я не могла быть создана…
Поистине, среди миллиардов людей нет ни одною кто не имел бы ко мне никакого отношения. Кто может поспорить со мной в этом? Солнце? Но и оно не согревает одновременно всех. Господь Бог! По у людей нет одного бога. Я — солнце, согревающее всех сразу. Я — Бог, в которого верят сразу все!
Все плюс я — и против нас некто на траектории моего будущего полета. Я ему не завидую. Еще не испытываю ненависти, но уже не завидую… Ствол пока направлен в землю. Я смотрю через длинный тоннель, по стенкам которого красиво навиваются спиральные борозды. Вижу упругие травинки. Букашка переползает со стебля на стебель. Червячок пробурил влажную почву и вертит головкой. Пробежал муравей. Крошечные следы его лапок. Все это любопытно, но где небо? Даше взглянуть на небо!
И вот команда!
— В ружье!
Ствол качнулся и замер. Картина изменилась. Неба по-прежнему не видно, но возникло нечто не менее интересное: преграда, о которую я разобьюсь. Я вижу свою смерть. Кто никогда не сидел в тесном патроннике, у истока ствола, в последние секунды перед выстрелом, не поймет, какая это смесь восторга и отчаяния. Сейчас начнется полет, будет движение, скорость, станет радостно я горячо. Но в эти секунды, когда, находясь а полной неподвижности, видишь размеры оставшейся жизни, видишь место, где погибнешь… этому не подобрать слов.
Моя преграда прикрыта грязной и изношенной тканью. Трудно определить, гимнастерка ли что или обыкновенная рубашка. Через отверстие ствола не разглядеть ни фигуры, ни липа. Я еще не знаю, стар он или молод.
Тишина словно бы сгустилась. Догадываюсь: офицер привстал со складного стула и поднял руку жестом, требующим внимания. Сейчас прозвучит одно короткое слово и…
Но вместо этого разносится вопль. Яростный, хриплый. Это моя преграда посылает проклятия. Ридом кто-то рыдает. Перекрывая эти глупые звуки, не имеющие никакого значения для того, что сейчас произойдет, — наконец раздается:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
