Читаем без скачивания Саксонские Хроники - Бернард Корнуэлл

Тогда я вспомнил, что наши кони, вероятно, все еще оставались во дворе за таверной «Коростель», а значит, мы их потеряли.

Среди зарослей ольхи у реки была упавшая ива, и мы ненадолго остановились возле нее, чтобы перевести дух под прикрытием мощного ствола.

Я натянул кольчугу, пристегнул оба меча и взял у Леофрика шлем и щит.

— Где Хэстен? — спросил я.

— Сбежал, — коротко ответил тот.

Так же как и остальные мои люди, которые присоединились к толпе и в панике бежали на юг.

Леофрик указал на север и коротко сказал:

— Вот напасть.

Десять датчан скакали там по берегу реки, перерезая нам путь, но они все еще были далеко, а поскольку те враги, что пустились в погоню за Оддой, исчезли, Леофрик повел нас через заливной луг к зарослям терновника, ольхи, крапивы и плюща. В центре всего этого находилась плетеная хижина, возможно некогда служившая пристанищем пастуху, и хотя сейчас она уже наполовину рухнула, все-таки это было лучшее укрытие, чем ива, поэтому мы втроем ринулись в крапиву и присели за прогнившим деревом.

В городе гудел колокол, медленно, словно возвещая о похоронах. Вот он резко остановился, потом зазвучал снова и наконец смолк.

Заиграл рог. Дюжина всадников галопом приблизилась к нашему укрытию — все в черных плащах и с черными щитами, какие были у воинов Гутрума.

Гутрум. Гутрум Невезучий. Он называл себя королем Восточной Англии, но хотел стать королем Уэссекса, и то была его третья попытка завладеть страной.

«На сей раз, — подумал я, — удача, похоже, повернется к нему лицом».

Пока Альфред праздновал Двенадцатую ночь, пока витан обсуждал, как лучше чинить мосты и наказывать преступников, войска Гутрума двигались к нам. Армия датчан была в Уэссексе, Сиппанхамм пал, и огромное множество подданных Альфреда оказались застигнуты врасплох, рассеяны или убиты.

Рог зазвучал снова, и дюжина всадников в черных плащах развернулись и поскакали туда, откуда донесся звук.

— Мы должны были знать, что датчане придут, — сердито сказал я.

— Ты всегда говорил, что они придут, — ответил Леофрик.

— Разве у Альфреда нет в Глевекестре шпионов?

— Вместо лазутчиков он предпочитает священников, чтобы молиться, — горько проговорил Леофрик. — И к тому же Альфред искренне верил в перемирие с Гутрумом.

Я прикоснулся к своему амулету-молоту. Когда-то я отобрал его у мальчишки в Эофервике. Тогда я и сам был мальчишкой, недавно взятым в плен датчанами, и мы оба честно дрались кулаками и ногами, а потом я повалил противника на берегу реки и отнял у него амулет. И этот амулет до сих пор был со мной. Я часто к нему прикасался, напоминая Тору, что я жив, но в тот день дотронулся потому, что подумал о Рагнаре. Заложников теперь убьют, не поэтому ли Вульфер ускакал на рассвете? Но кто его предупредил, что идут датчане? Если Вульфер об этом знал, то должен был бы знать и Альфред, и тогда войска Восточного Уэссекса приготовились бы к нападению врага.

Все это казалось бессмыслицей — кроме того, что Гутрум снова напал во время перемирия, а в последний раз, когда этот человек нарушил мир, он продемонстрировал, что готов пожертвовать заложниками, которых передали ему, чтобы предотвратить именно такое нападение. Я не сомневался, что если Гутрум снова так поступил, то Рагнар мертв и мой мир стал меньше.

Столько погибших. Между нашим убежищем и рекой на лугу валялись трупы, а побоище все еще продолжалось. Некоторые саксы побежали к городу, обнаружили, что мост охраняется, и попытались уйти на север. Мы наблюдали, как их догнали датчане, как трое саксов попробовали сопротивляться, встав тесной кучкой и приготовив к бою мечи, но датчанин с громким криком направил на них лошадь, его копье проткнуло кольчугу одного из мужчин, а оставшиеся двое были отброшены в сторону и вокруг них немедленно сомкнулись другие датчане. Взлетели топоры и мечи, и всадники пришпорили коней.

Какая-то девушка закричала и в панике стала бегать кругами, но тут датчанин с длинными развевающимися волосами перегнулся с седла и натянул бедняжке на голову подол ее собственного платья, так что она ничего больше не видела и застыла, оставшись полуголой. Затем она куда-то пошла, шатаясь, по влажной траве, а несколько датчан смеялись над ней. Один шлепнул девушку мечом по голому заду, и ее крики заглушило запутавшееся платье.

Исеулт задрожала, и я обнял ее за плечи затянутой в кольчугу рукой.

Я мог бы присоединиться к датчанам на лугу. Я говорил на их языке и благодаря своим длинным волосам и браслетам выглядел как датчанин. Но где-то в Сиппанхамме был Хэстен, который мог меня выдать, да и Гутрум не питал ко мне особой любви. И даже если бы я выжил, для Леофрика и Исеулт все кончилось бы плохо. Сейчас датчане неистовствовали, распаленные легкой победой, и если дюжина их захотела бы Исеулт, они бы ее взяли, причем независимо от того, приняли бы меня за датчанина или нет. Поэтому я рассудил, что нам лучше оставаться в укрытии, пока их исступление не пройдет.

На другом берегу реки, на вершине низкого холма, где стоял Сиппанхамм, горела самая большая городская церковь. Клочья соломенной крыши, кружась, возносились в небо в огромных лентах пламени и завитках усыпанного искрами дыма.

— Что, во имя Господа, ты там делал? — спросил Леофрик.

— Делал где? — не понял я.

— Зачем ты танцевал вокруг Стеапы, как комар? Он мог бы выдержать такое целый день!

— Я дважды ранил его.

— Ранил? Всемилостивый Христос, да этот здоровяк наносит себе более серьезные раны во время бритья!

— Теперь это неважно, верно?

Я полагал, что Стеапа уже мертв, хотя и не знал наверняка. Никто из нас не знал, что происходит, кроме одного — пришли датчане. А как же Милдрит? И наш сын? Они были далеко отсюда, и, возможно, их предупредили о нападении, ноя не сомневался, что датчане будут наступать дальше и проникнут глубоко в Уэссекс, а я никак не мог защитить Окстон. У меня не было ни лошади, ни людей, не было ни малейшего шанса добраться до южного побережья раньше Гутрума.

Мимо проехал датчанин с девушкой поперек седла.

— А что случилось с той датской девушкой, которую ты забрал себе? — спросил я Леофрика. — С той, которую мы взяли в плен недалеко от Уэльса?

— Она все еще в Гемптоне, — ответил он, — и теперь, когда меня там нет, возможно, делит постель с кем-то другим.

— Возможно? Да наверняка!

— Тогда могу сказать этому засранцу — добро пожаловать. Она слишком много плачет.

— Милдрит тоже, — заметил я и добавил после паузы: — Энфлэд злится на тебя.

— Энфлэд злится на меня? Это еще почему?

— Потому что ты даже не зашел ее проведать.

— Да как я мог прийти? Я же был в цепях.

Леофрик, казалось, был доволен, что шлюха спрашивала о нем.

— Энфлэд-то не из тех, у кого глаза на мокром месте, а?

— Это точно.

— То ли дело. Думаю, ей бы понравилось в Гемптоне.

Да уж, если Гемптон все еще существует. Пришел ли из Лундена датский флот? Пересек ли Свейн Сэфернское море, чтобы тоже напасть? Я не знал ничего, кроме того, что Уэссекс потерпел поражение и в нем воцарился хаос.

Снова начался дождь — зимний дождь, холодный и жалящий. Исеулт скорчилась, пригнулась ниже, и я прикрыл ее щитом.

Большинство людей, которые собрались, чтобы понаблюдать за поединком у реки, бежали на юг, и только небольшая горстка направилась туда же, куда и мы. Значит, возле нашего убежища не могло быть много датчан, а те, что остались на лугу севернее реки, теперь собирали добычу. Они срывали с трупов оружие, пояса, кольчуги — все, что представляло собой хоть какую-то ценность. Несколько саксов выжили, но их увели вместе с детьми и женщинами помоложе, чтобы продать в рабство. Тех, что постарше, попросту убили. Один раненый полз на четвереньках, и датчане мучили его, как кошки, играющие с подраненным воробьем, тыча в него мечами и копьями, чтобы несчастный медленно истек кровью. И между прочим, в числе мучителей был Хэстен.

— Мне всегда нравился Хэстен, — грустно сказал я.

— Он датчанин, — пренебрежительно заявил Леофрик.

— И все-таки он мне нравился.

— Благодаря тебе этот парень остался в живых и теперь снова вернется к своим. Тебе следовало его убить.

Я наблюдал, как Хэстен пнул раненого, который закричал от боли, умоляя, чтобы его прикончили, но группа молодых людей лишь продолжала, смеясь, над ним издеваться; а тем временем уже начало слетаться воронье. Я часто гадал, не чуют ли вороны кровь, потому что иной раз их, казалось, и поблизости-то ни одного не было, но стоило человеку умереть, как они появлялись из ниоткуда на своих блестящих черных крыльях. Может быть, их посылает Один, потому что вороны — его птицы? Так или иначе, теперь они слетались, чтобы попировать, выклевав покойникам глаза и губы, — это лакомство, с которого всегда начинает ворон. А скоро здесь появятся волки и лисы.