где они родились: Волхово болото, на девяностоверстовой глади которого горят болотные огни, а по берегам находят остатки кораблей, да окаменевшие бревна бесконечных дорог, засосанных на трехсаженную глубину, Припять и седоусый Неман и богатые приднепровские города.
Они видели безграничные паводки, иногда несущие на своей воде деревянные часовни, осенние леса, пылающие, как сретенская свеча, и чистые родники, в которых плавают лубяные ковши.
И обидно становилось за опустошение, забытые могилы и забитых людей, за угнетение, за свист шпицрутенов на Лукишках, за надоедливые полосатые шлагбаумы, запирающие все дороги и, казалось, даже путь к счастью.
Они не знали еще, что слава человечества не в прошлом и что сражаться надо не за прошлое, но их порыв был честным и чистым.
Пятьдесят третий год опять принес неурожай. Плохими были озимые, плохими были и яровые, так как во время жатвы лили дожди и прорастала в поле несжатая рожь.
Наследники славных людей голодали и ели хлеб, похожий на торф. Более-менее чистый хлеб давали только совсем маленьким детям. Царь не мог не знать этого — все слышали о донесении генерал-губернатора Могилевского, витебского и смоленского Игнатьева. Тот писал о страшных вещах, о нищенстве одних и несомненной роскоши других, об утонченности дворцов, которые принадлежали бюрократам.
Царь знал это, но не хотел ничем помочь земле, жители которой дошли до последней степени нищеты и унижения.
И парни поняли, что это не отец, а отчим. Отчима можно ненавидеть, и они теперь ненавидели его всей силой ненависти, какую только могли вместить их детские души.
Алесь сделал и первый вывод из этой ненависти, когда они с Мстиславом ехали домой на рождественские каникулы в присланном Вежей возке.
Снежное поле курилось. Белые змеи ползли по сугробам к кибитке и пересекали следы полозьев. Призрачно качались в зеленоватом свете луны черные полыни возле дорог. Кучер пел что-то себе под нос, тихо-тихо.
Юношам было немного холодновато, и они плотнее зажимались под медвежью попону. Неясный свет луны падал в окошко
— Знаешь, Мстислав, — промолвил внезапно Алесь, — сердце не выдерживает, когда смотришь на все, что вокруг. Так жаль этих бедных людей, эту сироту-землю.
— Сказал еще. Кому не жаль. А что делать?
— Остается одно, — продолжал Алесь глухо.
— Что?
— Оружие.
Мстислав шевельнулся под попоной.
— Умная голова думала целых две минуты. Кто ее возьмет? Ты? Я? Грима?.. Пять гимназистов. Ты ведь знаешь: и у нас, и в шестом, и в седьмом классе больше не нашлось ни одного.
— Может, и есть, да молчат.
— Так будут молчать и тогда.
— Вощила начал с тремя друзьями, — пояснил Алесь. — А потом вокруг них стало войско.
— Ну и закончил, как начал.
— Но ведь четыре года тряс государство.
— Тогда народ был смел.
— А теперь? Теперь ему еще хуже. Лучше смерть, нежели такая жизнь. Все понимают... И это адское, оскорбительное рабство!..
Мстислав смотрел через окошко, вьюга ползла и ползла на следы полозьев.
— Нет, — произнес он наконец. — Ты знаешь, я не трус. Но сколько нас? Мы только начали понимать себя. Даже если мы найдем еще сотню-вторую людей, это закончится потерями и гонениями. Наша маленькая мысль просто не выдержит, угаснет, мы погибнем, а с нами первые ростки. И это будет большой вред для Беларуси. Остановится возрождение. И тогда нам конец. Навсегда.
Дети серьезно говорили о восстании и об оружии, и это было бы даже смешно, если бы не их расширенные глаза, лихорадочный румянец щек и прерывистые голоса.
— Нет, — повторил Мстислав. — Мы потеряем все, приобретенное с таким трудом.
— Ты меня не понял, — утверждал Алесь, — я не говорю о бунте сепаратистов, я говорю о бунте недовольных, кто бы они ни были. Поляки... русские... литовцы... люди Инфлянтов.
Тем более, — сказал Мстислав. — Остальным что?! У них много останется, если расстреляют даже тысячи. А у нас не останется ничего, даже если расстреляют сто человек. Мы маленький огонек, который едва начал гореть.
— Найдутся еще.
— Через сто лет? — иронически спросил Мстислав. — Это ты важно придумал.
— Пускай, — упрямо говорил Алесь. — А оружие брать все равно придется. К тому времени найдем людей... Пойми, надо... В рабстве гибнет дух.
Возок ехал теперь совсем по чистому полю, оставляя за собой одинокий извилистый след. И все ползли, ползли на этот след белые змеи.
Дед был все тем же. Встретил обоих с легкой иронией и плохо скрытой нежностью в старческих глазах. За ужином говорили о незначительном: о заячьей охоте, о том, что Кроер еще раз повторил свой похороны, на этот раз куда более виртуозно, и опять многие попали в его западню; о том, что в Москве сгорел Большой театр.
— Это он от стыда, — заметил Вежа. — Ведь каждый день пели «Жизнь за царя».
А после ужина Мстислав, видимо, решил немного испытать старика на радикализм.
— Достал бы ты, Алесь, то, что у тебя в кармане, да прочел пану Даниле.
Алесь побледнел. В кармане у него лежал список «Поэм на малороссийском говоре». Поэмы назывались «Кавказ» и «Сон». Фамилии автора на нем не было, но ее шепотом передавали друг другу: Шев-чен-ко.
Алесь посмотрел на друга с таким укором, что тот замялся. Но дед сделал вид, что ничего не понимает.
— Ну-ка давай, — потребовал он.
И тогда Алесь с мужеством отчаяния начал читать. Дед слушал сурово, а когда внук закончил, долго молчал.
— Остерегайтесь, хлопцы, — попросил он наконец звонким от волнения голосом. — Я не буду запрещать: вижу, чего вы там нахватались, знаю, что поздно, вы не послушаете. Но остерегайтесь. Уважением вашим ко мне прошу. Мне будет... обидно, если с вами что-нибудь случится.
Помолчал еще.
— Дай сюда.
Старческие руки взяли тетрадь и ощупали обложку и бумагу.
— Восемь лет назад, — произнес он. — Остерегайтесь, хлопцы. Это страшно! Был и на этой земле такой поэт. Конечно, неизмеримо слабее, но такой... За все проступки — одно наказание. Только поэту — пострашнее. Всем по семь, а коренному — восемь... Тоже в солдатах гибнет.
Парни, угнетенные страшной силой этого «остерегайтесь», молчали, будто впервые самим сердцем ощутили опасность. И тогда старик, жалея их, вдруг грустно улыбнулся.
— A propos de2 стихов... Я бы этого хохла не в Сибирь, а министром просвещения вместо дурака Уварова сделал. Ничего,
