Михаил засек вспышки выстрелов из-за колеса грузовика, зарядил «ПТР». Стрелять из-за зверской отдачи ой как не хотелось, однако надо.
Михаил прицелился и выстрелил. Один пулеметчик сразу замолчал, но второй не унимался. Он успел перебраться к сгоревшему танку, используя его как укрытие. О-хо-хо, придется еще раз браться за «ПТР».
Михаил поморщился. «Все, выстрелю еще раз и больше не буду», – решил он. Он терпеливо выжидал, когда пулеметчик откроет огонь, высунув голову и половину туловища из-за корпуса танка. Прицелился, задержал дыхание и выстрелил. Плечо взорвалось болью.
Михаил матерился сквозь стиснутые зубы, но цель была достигнута – немецкий пулеметчик лежал неподвижно. Конечно, при попадании такой пули, как у «ПТР», даже в руку ее просто оторвет, и болевой шок обеспечен.
Однако радоваться было рано. Что-то насторожило Михаила. «Максима» не слышно!
Михаил повернул голову. Пулеметчик лежал, уронив голову на рукоять пулемета. Пилот подполз к нему, перевернул на спину. Вот оно! Пулевое ранение в основание шеи – сразу наповал. Михаилу стало тоскливо – один ведь остался!
Пилот расстегнул шинель, вытащил из нагрудного кармана гимнастерки документы убитого и раскрыл красноармейскую книжку. Вчера вот не познакомились, а сегодня общаться было уже бессмысленно: пулеметчик после контузии не слышал ничего. Так, Светлов Дмитрий Савельевич, тысяча девятьсот восемнадцатого года рождения, уроженец Ленинграда… Надо запомнить.
Михаил сунул документы в свой карман. Выйдет к своим – надо будет сообщить о гибели пулеметчика. Погиб как герой, если бы все так воевали. Пусть он не останется одним из многих пропавших без вести. Солдат этого заслужил.
Пилот застегнул карман и поднял голову. Видя, что огонь с холма стих, немецкие пехотинцы двинулись вперед редкой цепью. Плотной уже не получалось – их осталось не больше десятка.
Михаил оттащил тело пулеметчика в сторону и лег за пулемет сам. Поймав в прорезь прицела силуэт, нажал гашетку и повел стволом вдоль цепи. Атакующие немцы попадали, а может, и залегли.
Михаил немного опустил ствол и длинной пулеметной очередью прошелся по фигурам, хорошо видимым на фоне заснеженной земли. Крайний в цепи солдат не выдержал – вскочил и бросился бежать. Михаил достал очередью и его.
Ствол пулемета шипел, из-под пробки пробивалась струйка пара. «Все, закипел… Охлаждение у «максима» водяное, а воды у меня нет. Да я и сам от глотка не отказался бы, – подумал Михаил.
На поле никто не шевелился.
Михаил посмотрел на последние четыре патрона в ленте и дал еще очередь. Чего уж теперь…
Над полем посвистывал ветер, и никаких других звуков – стонов, криков, обрывков человеческой речи – Михаил не слышал, как ни прислушивался. Поле, усеянное мертвыми…
Пилот посмотрел на часы. Уже двенадцать! Прошли почти сутки, как он здесь. Стало быть – выстояли, задержали немца, дали основным силам время перегруппироваться и организовать оборону. У него самого из основного оружия – лишь «ПТР» с двумя патронами, личный «ТТ» с целой обоймой и «ППД» с полным диском, который дал ему политрук.
Надо уходить. Если фашисты прорвались в других местах, то он запросто может оказаться в петле, в окружении. «ПТР» придется бросить: длиной два метра, весит много – куда с ним тащиться?
Михаил уже привычно отполз за холм, встал, отряхнул комбинезон. Выглядел он сейчас замухрышкой: комбинезон в грязи, унты – тоже. Да черт с ними – самому бы в живых остаться и к своим выйти.
Михаил прикинул направление и пошел через лес. Он инстинктивно чувствовал, что от дорог надо держаться подальше – немцы дороги любят, и потому велики шансы нарваться на неприятеля.
Шел он довольно долго – часа два, пока впереди не посветлело. Лес кончился. Михаил остановился – надо было осмотреться.
Перед ним – поле, в километре – деревенька, дым из труб идет – прямо идиллическая картинка мирной жизни. Ни фашистов, ни наших не видно.
И тут совершенно неожиданно сзади раздался щелчок взводимого курка, и молодой голос на чистейшем русском языке приказал:
– Руки вверх!
Михаил поднял руки. «Наверное, молодой красноармеец, как бы с испугу не выстрелил», – подумал он и медленно повернулся. От увиденного глаза полезли из орбит: перед ним стояла девушка лет шестнадцати в длинной не по росту шинели. Прямо перед собой обеими руками она держала «наган», ствол которого теперь смотрел Михаилу в грудь. Руки, вцепившиеся в рукоять оружия, тряслись от волнения.
Михаил перевел дыхание.
– Да свой я, русский – неужели не видишь? Опусти «наган», мне еще жить охота.
Девушка шумно выдохнула и опустила оружие.
Михаил подошел, мягко взял из ее рук «наган» и снял курок с боевого взвода. Вложив «наган» ей в кобуру, впервые пристально взглянул ей в глаза. Детское лицо в конопушках, из-под пилотки – две косички. На петлицах шинели – змея над чашей. Медичка! А сапоги-то! Такие только мужику впору носить, не иначе – сорок второго размера.
– Ты кто? – спросил девчушку Михаил.
– Младший сержант медицинской службы Сорокина. – Девушка помолчала и добавила: – Галя.
– Младший лейтенант Борисов, летчик. К своим пробираюсь, потому как сбили немцы, – в тон ей, в свою очередь, отрекомендовался Михаил.
– Вы с парашютом прыгали? – округлила глаза девчонка.
– Пришлось. Тебе сколько лет?
– Семнад… Ой, восемнадцать, – спешно поправилась она.
– Врешь, наверное. Не иначе – годик в военкомате добавила, чтобы в армию взяли.
Девчонка покраснела.
– Я медсестра, на курсы ходила! – с вызовом в голосе сказала она.
– Ну-ну, я не хотел тебя обидеть. Скажи лучше, ты немцев здесь не видела?
– Не-а, – по-детски ответила она.
– Тогда пойдем.
– Не могу я.
– Что значит – «не могу?» Я старше по званию – я тебе приказываю.
– Раненого бросить не могу – он там.
Михаил сглотнул комок в горле. Пигалица, ребенок совсем, а туда же – не могу… Не каждый взрослый скажет так, оставшись в лесу, с раненым на руках, без еды, питья и почти без шансов выжить. Немцы найдут – наизгаляются вдоволь и пристрелят.
– Веди к раненому.
Девчонка пошла в глубь леса, Михаил – за ней.
Рядом с лесной дорогой, скорее – тропинкой, стояла пушка-сорокапятка – низкая, маленькая, прозванная на фронте «Прощай, Родина!» Рядом с ней на расстеленной шинели лежал укрытый второй шинелью боец.
Михаил приподнял шинель. Поперек живота раненого шел ряд бинтов, пропитанных подсохшей кровью. Пилот знал, что ранения в живот должны оперироваться сразу, иначе – смерть.
– Давно его? – обратился он к девчушке.
– Второй день.
Заметив на поясе раненого финку в ножнах, Михаил вытянул ее.
– Ты что удумал? – кинулась к нему медсестра. Неужели подумать могла, что он раненого добить решил?
Михаил ухватил ее за рукав шинели.
– Погодь-ка.
Ловко орудуя ножом, он быстро укоротил длинные полы шинели, в которую была одета девушка. Получилось два суконных лоскута. Ими он обернул голени раненого.
– Так ему теплее будет, а тебе ловчей ходить – больно шинель у тебя длинна.
– И правда. А старшина не заругает? Все-таки казенное имущество.
Она посмотрела на себя.
– Ой, какая шинель кургузая стала! – И засмеялась.
Ну ребенок, право слово.
– Сегодня седьмое ноября, праздник. В Москве парад на Красной площади, – сказал Михаил.
– Правда? – не поверила девушка. – А откуда знаешь?
– По рации слышал, в подбитом немецком танке, – соврал Михаил.
– Не врешь? – сиплым голосом вдруг сказал пришедший в себя раненый.
– Как можно? Честное слово!
– Пить! – прошептал раненый.
– Нельзя тебе, миленький, – наклонилась к нему медсестра.
– Выбираться нам отсюда надо, – решил Михаил.
– Надо, сама знаю, – грустным эхом отозвалась девушка. – Только не утяну я его одна. – На глазах ее выступили слезы.
– В деревню надо, может – подвода у них есть?
– Я схожу, – вызвалась девушка.
