Лицо Синягина исказила гримаса ненависти. Он пошевелил напряженными сильными пальцами, и было видно — задушит.
Алекс протянул ему мензурку:
— На, выпей! Успокойся. В нашем деле нужна холодная голова.
— Сам знаю… — вздохнул Александр. — Извини, увлекся… Я умею держать себя в узде. Если надо… Мне еще вот что обидно. У меня в этом году христолетие, а я еще ничего для России толком не сделал.
— Что такое — христолетие? Праздник?
— Нет. Ну, 33 года мне стукнет, как Христу… Христос-то в этом возрасте на распятие пошел за нас, грешных… Как ты думаешь, если война начнется — а она вот-вот начнется — поднимутся русские люди на Сталина с его комиссарской камарильей?
— Кто вас знает? Странный вы народ — русские.
— А ты что — не русский? — опешил Синягин.
— Я-то? — усмехнулся Алекс. — У меня отец наполовину немец, наполовину голландец, мать — наполовину украинка, наполовину чешка… Правда, в доме по-русски говорили.
— Ну, все равно — на пятьдесят процентов славянин. А фамилия как?
— Фамилия — фон Висинг.
— А, — махнул рукой «бригадир», — Фонвизин тоже был «фоном», а в историю вошел как великий русский писатель.
— Ладно, хватит о писателях! О деле поговорим. Давай еще раз сверим планы. На тебе электростанция. Вечером сходим — покажу, где она находится. Я с хлопцами уеду столбы валить. Вон во дворе мотоцикл стоит — вчера купил. Списанный правда, но движок пашет.
Синягин выглянул в окно — в углу дворика стоял мотоцикл с коляской, выкрашенный в защитный цвет.
— Советский?
— Ну не немецкий же!
— Как охраняется электростанция?
— Ее охраняют вохровцы.
— Это что еще за птицы?
— ВОХР — военизированная охрана. Деды с берданками, но в фуражках и при петлицах. Однако не военные, а городского подчинения. Караул — три человека. Один спит, другой бдит, а третий водку пьет. С ними проблем не будет. Я придумал, как их с вахты снять. У тебя форма энкавэдэшная. Подъедем в караулку, и ты им скажешь, что ввиду напряженного положения охрану электростанции будут нести войска НКВД и что они свободны.
— И что — уйдут?
— С радостью! Заберешь у них постовую ведомость под расписку — для проформы. И действуй как знаешь.
— А если не уйдут?
— Уйдут. Здесь с НКВД не спорят и не торгуются. Станция тепловая, работает на местном торфе. Три генератора немецкой постройки. Один в ремонте, другой в резерве. Так что работает только один.
— А тот, что в резерве? Его же можно пустить?
— Тот, что в резерве, сгорел еще при поляках. Он только числится резервным… Сигнал о начале действий может прийти в любой момент. Если меня часом не будет дома, примешь ты. Приедет с телеграфа нарочный — наш человек — привезет телеграмму на имя бывшего хозяина дома.
— На чем приедет?
— На ровере, на велосипеде…Текст такой: «Почему не пишешь? Вызываю на переговорный пункт сегодня в такое-то время. Соня». С этого часа и начинаем работать. Я буду стараться быть с вами, но на всякий случай… У меня делов тоже будь здоров! И на одно из них прямо сейчас поедем.
— Что за дело?
— Каплички придорожные бить.
— На охоту, что ли? — не понял Синягин.
— Та еще охота… — усмехнулся Алекс. — Каплички — это католические часовенки, на перекрестках стоят, на околицах. Мы уже запустили слух, что пьяные «совдепы» крушат кресты и каплицы. Польское население остро реагируют. Оно и так от Советов не в восторге. Плеснем маслица в огонь. Пусть горит у них под ногами наша земля!
Глава шестая
Редакционный роман. Минск. 21 июня 1941 г.
На редакционном совещании Сергей Лобов сидел сзади Ирины и мог незаметно любоваться ее воистину лебединой шеей, мочками ушей, в которых посверкивали крохотные аметисты, а главное — великолепным темно-каштановыми волосами, свитыми в баранчики. Один из завитков на ее шее нависал над кружевным воротничком и походил на по-испански перевернутый знак вопроса… Этот кружевной воротничок делал Ирину похожей на гимназистку. Гимназисток Сергей видел только на фото из маминого альбома, а что касается испанской грамматики, то это была дань его юношескому тогда порыву — ехать добровольцем в Испанию и сражаться там против фашистов. В Испанию его не пустили — годков не хватило, а вот в Финляндию угодил, сам того не желая…
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
«Если бы она была моей женой, — подумал вдруг Сергей, — я бы сам расчесывал ей эти волосы — каждое утро, волосок к волоску…»
Но Ирина была женой капитана Суровцева, начальника физподготовки 333-го стрелкового полка, боксера и гимнаста, и может быть, поэтому, а скорее всего потому, что молодая и привлекательная женщина в мужском коллективе держалась весьма осмотрительно и строго, никто из редакционных удальцов, даже известный сердцеед спецкор Акимушкин, не пытался всерьез флиртовать с машинисткой. И только ему, фотокорреспонденту, младшему политруку Лобову, удалось проложить свою тропку к сердцу этой недотроги. Все началось с того, что к первомайским праздникам парторг поручил Сергею сделать для доски почета портрет ударницы труда Ирины Суровцевой. Сергей снимал Ирину с душевным трепетом, изведя на съемку ударницы почти две кассеты. Зато портрет получился — от души. Все сошлись на том, что Ирина на снимке вылитая киноактриса Марина Ладынина. Но самое главное, что портрет понравился и самой фотомодели. Автор был поощрен очаровательной улыбкой с ямочками на щеках и приглашением на дружеский чай в обеденный перерыв — с пастилой и вафлями.
Ирина была приметной личностью в редакции. Она обладала хорошим литературным вкусом и нередко, перепечатывая статьи лихих военкоров, почти автоматически правила их. Она корректировала стиль даже у метров «Красноармейской правды». Сергей же и вовсе краснел, когда она предлагала ему переделать ту или иную корявую фразу. Он радостно и поспешно с ней соглашался. Текстовки к фотографиям давались ему с трудом, и конечно же, после того как редакторское стило Ирины проходилось по его сухим, не всегда согласованным строкам, текстовки преображались. И все это делалось как бы играючи — под пулеметный треск допотопного «ундервуда» — с шутками-прибаутками.
Ирина закончила иняз ленинградского пединститута, целый год преподавала немецкий в школе, пока муж военный не увез ее в Минск. Так что в редакции она выполняла еще и обязанности переводчицы и литературного консультанта. Когда же старший лейтенант Суровцев попытался увезти жену к новому месту службы — в Брест, главный редактор упросил его оставить Ирину в редакции еще на полгода.
За одним из таких чаепитий — с душицей и мятой — выяснилось, что они с Ириной почти земляки. Девушка родилась и выросла в Архангельске, в семье поморов, а у Сергея, москвича по рождению, в Архангельске жила бабушка, и он частенько гостил у нее в Соломбале. С того самого дня и завязалось их приятельство, увы, не обещавшее ничего большего, чем обычную дружбу сослуживцев, коллег по газете Особого Западного военного округа. Но вот в прошлое воскресенье Ирина согласилась посниматься на природе, и они выбрались в Уручье, лесное предместье Минска, где размещался большой военный городок и где, собственно, жила Ирина с мужем. Почти целый день они бродили — вдвоем! — по уютному сосновому лесу, сторонясь чужих глаз. По сути дела это было тайное свидание под предлогом съемки. А Сергей и в самом деле снимал ее на каждом шагу: меж бронзовых сосновых колоннад, на полянке среди кустов дикого жасмина, у огромного камня, приволоченного сюда древним ледником. И что бы Ирина ни делала — приседала ли к цветам, вскакивала на камень, обнимала ли сосенки — все было на удивление красиво и грациозно. Он подавал ей руку перед прыжком через ручей, и женщина в бело-голубом легком платьице стрекозой перепархивала с бережка на бережок. А один раз даже удалось — вполне уместно — приобнять ее за тонкий стан, туго перехваченный ситцем. Подол платья был срезан косо, так что открывал колени спереди, а сзади закрывал ноги ниже колен. В этом тоже была своя тонкая волнующая игра…
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
