мне не пришлось в нем участвовать. Двое стражников были убиты стрелами, еще трое зарублены мечами. А уже через две минуты я пожалел, что хорошенько не помородерил, не разжился трофеями в виде теплой одежды.
В степи и ветер был холоднее, а еще стремительная скачка сперва сильно напрягала, мое тело пронизываломорозом. Только через минут пять, когда конь, которого я понукал быстрее скакать прочь от негостеприимного города, стал потеть, я больше прижался к животному и от теплоты коня немного согревался. А через часа полтора мы остановились.
— Ветки цепляем к коням! — приказывал тот самый воин, который бросал мне веревку в яму.
Мы прикрепили к коням с помощью веревок заранее подготовленные ветки. Они должны были помощь скрыть следы. Небольшой снежок сыпал с неба, но его было не достаточно, чтобы быстро скрыть направление нашего движения. После один воин, взяв еще три заводных коня, отправился налево, а остальные воины, как и я, пошли направо, подметая следы от копыт ветками.
Опытные преследователи должны были понять задумку, увидеть хитрость. Но в темноте, да и с падающим снегом, можно было надеяться на то, что погоня, если таковая будет, запутается. Тем более, что в Шарукани сейчас пиршество и многие командиры вкушают русские хмельные напитки.
Еще полчаса мы шли с ветками, после отсоединили их и поскакали более резво, удаляясь на юг. Направлениея определил по Полярной звезде.
— На юг двигаемся потому как это самое глупое решение? — спросил я.
— Да, — отвечал старший воин. — На север, в сторону Руси отравился мой человек. Но мы скоро свернем. Половцы посчитают, что мы не можем уходить вглубь их земель.
Два часа скачки и остановились. Обнаружилась проблема: нам нечем было кормить коней. Лишь разгребая снег, нарвав ранее высохшей, а после и размокшей травы, дали это скромное кушание лошадям и снова в путь.
Погоня была, как сообщил один из воинов, отправившийся на разведку, а после нагнавший нас, но удалось обмануть половцев. А через еще час, когда заалел над степью рассвет, мы остановились на отдых.
— Я надеюсь, что ты стоишь того, что мой воин погиб, — не скрывая своего раздражения и злости, заявил мне воин на бивуаке. — Он увел погоню и должен был сам себя убить, чтобы не выдать.
— А его не узнают? — спросил я, не желая заострять внимание на самопожертвование воинов.
— Нет, — понурив голову отвечал воин. — Мой десяток сотник Алексей не показывал даже князю. Мы отдельно шли в Шурукань. Следили за твоим отрядом. А еще… посмотри на нас — мы свои бороды сбрили, чтобы не быть узнанными. Столько жертв, чтобы тебя вызвалить! Кто ты?
— Тысяцкий Братства, — отвечал я.
— Это я знаю, но какое дело Алексею-Лешко до тебя? Я должник сотника и за ним хоть в Пекло, но мне знать нужно, — говорил десятник.
— Спросишь у Алексея, — ответил я, добавляя в голос металла.
— Спрошу, не сомневайся. Мы сейчас к нему идем, — буркнул старший воин, поднялся с седла, которое подложил, чтобы не садиться в снег, и пошел к своим бойцам.
— Как зовут тебя? — выкрикнул я.
— Стоян, — ответил мне десятник.
— Только бы последнюю букву имени не заменять на «к» в обращении, — буркнул я.
К вечеру мы соединились с Алексеем, с которымбыло только четырнадцать воинов и ни одной телеги. Воины были недовольны и прожигали меня взглядом, определяя главного виновника их бегства. Единственный, кто улыбался был Алексей.
— Я сделал свой выбор, я буду рядом с тобой. Не прогонишь? — усмехался дядя.
— Не прогоню. И скажи своим воинам, чтобы не сомневались. Жизнь у них не должна сильно испортиться. Дом и хлеб с мясом я дам, — сказал я нарочито громко, чтобы услышали все.
Алексей оставил меня, подошел к сопровождающим его воинам.
— Кто хочет уйти, уходите. Я считаю ваши клятвы исполненными. Никто мне более ничего не должен. Подворье мое можете разграбить, мне пути в Новгород-Северский более нет, — сказал Алексей.
Мне показалось, что он сейчас не столько действительно освобождает воинов от клятвы, сколько проверяет степень их лояльности. А еще я не мог не удивиться тому, как легко дядька отказывается от своего имущества.
Остались все воины, хотя я не мог не отметить, что были те, кто начал крутить головой по сторонам, ожидая реакции у своих товарищей. Если бы хотя бы двое высказались за то, чтобы уйти, вероятно, половина воинов покинула Алексея.
— Спаси Христос, други мои, что остались со мной. Здесь самые верные из всей сотни. И не страшитесь будущего, есть у меня серебро, хватит обжиться хоть где, — сказал Алексей со-ратникам, а после повернулся ко мне и как бы оправдывал свой поступок. — Я не буду топтать копытами моих коней русскую земли бок-о-бок с кипчаками. Не по нраву мне сговор Игоря Ольговича со Степью.
— А как клятва, сотник? — задал вопрос Стоян.
— Моя клятва, данная матери Владислава, сестре моей, Агате, сильнее иных обещаний и клятв. Она на крови, она на поминании Рода. Так что я нарушил бы более сильную клятву, если бы оставался с князем Игорем Ольговичем. И еще… — Алексей осмотрел всех воинов. — Вам самим не претит, не отвращает звать кипчаков на Русь? Мы били степняков, потеряли в боях многих своих товарищей, а теперь лобызаться в уста с ними станем? Сколько клятв было произнесено о мести половцам? Сколько мы ходили в степь искать своего врага и бить его?
— Вы можете вступить в Братство, получить свои дома, чтобы перевезти семьи под Суздаль. Если нет семей, то получите возможности их завести, — встрял я в разговор.
Не сказать, что мои слова вызвали, вдруг, ажиотаж. Складывалось впечатление, что я сказал то, что само собой разумеется. Между тем, я понимал, что сейчас перед этими людьми стоит серьезный выбор, что я для них пока еще некий отрицательный персонаж, из-за которого, скорее всего, погиб их товарищ, а они лишаются части своего имущества.
А еще, получается, что большая часть сотни Алексея осталась брошенной, без своего командира и части своих товарищей. Наверняка, среди оставшихся с князем были не совсем лояльные моему родичу воины. Или, что скорее всего, это воины, которые более лояльны к князю Новгрод-Северска.
— Уходить нужно, сотник. Я с тобой, но пусть каждый решает. Что до Братства… Я
