"Итак, на вопрос, кто они, эти антисемиты? – я отвечаю: "Речь идет о широких слоях населения, включая образованных интеллигентов, в том числе даже и некоторых интеллигентных евреев… Это стало эндемичным злом Советской России…"
Во что превратились и как стали действовать в подобной ситуации черносотенные отряды, которые, как мы видели, весной 1917 года присоединялись к партии большевиков с оружием и всем своим интеллектуальным багажом. И в наши дни они опираются на весьма
разнородные традиции, публикуют полуподпольные самиздатовские журналы и порой провозглашают самый примитивный расизм, доходящий до прославления Гитлера. Но эти "воскрешения", разумеется, не имеют ничего общего с "примкнувшими" в 1917-1920 годах. Я искал следы этих протофашистов, но до сих пор не достиг здесь большого успеха, поскольку источники стали весьма труднодоступными;
я имею в виду сотни книг и брошюр, посвященных в 1918-1931 годах коммунистическим режимом борьбе с антисемитизмом. За обилием брошюр 1917-1921 годов, содержавших работы и страстные призывы Ленина, последовала, начиная с 1926 года, волна более специализированных изданий, чаще всего адресованных кадровым сотрудникам и "агитаторам", которые должны были просвещать народные массы. В одной из этих книг "Антисемитизм и антисемиты, вопросы и ответы" Г. Ледатта, опубликованной тиражом 50000 экземпляров в 1929 году, уже тогда была заметна сталинская фразеология; различные категории распространителей [антисемитизма] характеризуются в ней следующим образом:
"В настоящее время мы констатируем новую волну антисемитизма в нашей стране… Микробы антисемитизма проникли даже в некоторые отсталые или разложившиеся звенья партии и комсомола… Рост антисемитизма прямо связан с усилением классовой борьбы в нашей стране… Капиталистические элементы теряют свои позиции в экономике одну за другой. Но у них еще осталось много сил и влияния, особенно на промежуточные слои"*.
Далее Ледатт разоблачал "лишенцев" – советских граждан, лишенных избирательных прав, каковых насчитывалось около трех миллионов. Больше всего он критиковал мелких торговцев, священнослужителей (их было около трехсот пятидесяти тысяч человек) и других "бывших": "На одном заводе в Гомеле на процессе против антисемитов выяснилось, что среди них нашли себе прибежище бывшие агенты полиции и жандармерии и даже монахи. Эти элементы подчинили своему влиянию группу отсталых рабочих…" В Ленинграде князья и полковники сумели просочиться не только на заводы, но и в секретариат партии. И так далее. Но самое интересное место этого катехизиса анти-антисемитизма находится в конце книги под заголовком: "Правда ли, что евреи правят Советским Союзом?" Раньше под подобным лозунгом можно было прочитать, что "все коммунисты были евреями". Но когда число членов партии превысило полтора миллионов человек, "ограничиваются утверждением, что их там более половины". Этому Ледатт противопоставлял данные, недавно опубликованные Орджоникидзе: 11 евреев из 104 членов Центрального комитета, двенадцать процентов евреев от общего числа чиновников в Москве, девять процентов – в Ленинграде и т. д.
Проблема заключалась в возникновении впечатления, будто этих евреев в каком-то смысле вдвое, втрое или даже больше. Здесь уместно сказать несколько слов, чтобы описать великую метаморфозу русского еврейства. В новой экономической жизни древние профессии торговцев и посредников перестали существовать, так что проблема заработать на жизнь встала самое меньшее перед десятками тысяч отцов семей. Что касается культуры, то деиудаизация ускорилась до такой степени, что в 1926 году М. И. Калинин призывал евреев "сохранять свою национальность"; на противоположном крыле за возвращение к истокам в двух "древнееврейских" формах – религии или сионизма – велась все более усиливавшаяся борьба, к тому же она разворачивалась на политической сцене. Речь здесь шла не только о продолжении при новом режиме старого внутриеврей-ского конфликта между "бундизмом" и "сионизмом", но также о страхе, что британский империализм получит дополнительные войска на своем плацдарме в Палестине.
Другой аспект культурно-политической проблемы отражает стремление к справедливости по отношению к "еврейской национальности" в той же мере, как и ко всем остальным – отсюда усилия по развитию языка и литературы идиш, создание еврейских школ и судов, выделение "еврейской территории": сельскохозяйственные колонии в Крыму или автономный район Биробиджана на Дальнем Востоке.
Географическое перемещение, запланированное таким образом, в гораздо более широких масштабах происходило спонтанно: сотни тысяч евреев переезжали в поисках средств существования на собственно русские земли, прежде всего в обе столицы. Так, в 1926 году в Москве насчитывалось более 150 000 евреев, в пять раз больше, чем в большевистской партии по всему СССР! Каким образом они зарабатывали себе на жизнь? Статистические данные свидетельствуют, что около половины глав семей нашли работу в административ-ных системах советского государства (трудно представить, что еще они могли бы делать). Именно они составляли те двенадцать процентов, о которых говорил Орджоникидзе. Когда речь заходит о евреях, то относительное легко становится абсолютным; в подобной ситуации для миллионов русских это становилось очевидным доказательством власти "сионских мудрецов", которая воплощалась, особенно после смерти Ленина, Троцким в Москве и Зиновьевым в Ленинграде. Еврейское царство, предсказанное Достоевским и многими другими, наконец, наступило, именно таким, каким его описывал Шульгин в Париже, а миллионы немцев по-своему пережили его при Веймарской "еврейской республике" ("Judenrepublik"), о чем речь пойдет ниже.
Будет ли большой ошибкой предположение, что при подобных обстоятельствах, в годы усиленной индустриализации и коллективизации, антиеврейские настроения и взгляды должны были казаться новому1 "homo sovieticus" почти такими же опасными, как и так называемая контрреволюционная деятельность? Западные специалисты указывали на симптомы новой русской юдофобии: оскорбления, притеснения, публичные "показательные" процессы, например, тридцать восемь судебных дел по поводу антисемитизма в Москве в январе-сентябре 1928 года. Можно также отметить скандальные происшествия, описанные Ледаттом и другими советскими авторами, особенно в школах, где еврейских детей мучили и даже распинали, чтобы разыграть драму Голгофы наоборот, Насколько мы ошибемся, если скажем, что речь идет лишь о видимой вершине айсберга, что, напротив, кипение антисемитских страстей еще больше усиливалось, потому что оставалось преимущественно подавляемым и скрытым? Наконец, могло ли быть, что перевернутые наоборот оскорбления и притеснения, скорбь русских школьников, для которых Христос оставался истинным Спасителем, те, о ком думал Солженицын в романе "В круге первом", выражали иную, дополнительную истину? В любом случае, имея в виду новый феномен притока евреев во внутренние регионы России, можно с уверенностью прийти к заключению об углублении взаимного ощущения несхожести, о распространении противопоставления "вы" и "мы" параллельно с процессом деиудаизации и частично вслед за ним, т.е. об этом очевидном парадоксе, многочисленные примеры которого дает история еврейской эмансипации.
Есть ли необходимость добавлять, что мало столь трудных для изучения проблем, как чувства молчаливого большинства, особенно когда оно становится большинством с завязанным ртом? Эволюция отношений среди правящих кругов прослеживается гораздо легче. Резкое и почти полное исчезновение в 1931 году просветительской проеврейской литературы совпало с полным наступлением сталинской эры: в том же году диктатор на десять лет обозначил паузу, провозгласив, что антисемитизм – это пережиток каннибализма. Затем на фоне трагедий и хладнокровных убийств тридцатых годов большие чистки имели свою, не вполне ясную долю антисемитизма, предшествующего расистской паранойе или, по свидетельству его дочери, "ни с чем не сопоставимому отвращению" стареющего Сталина, в то время как запуганные и порабощенные народные массы молчали как прежде.
Летом 1941 года германское нашествие позволило им, наконец, в полный голос назвать козла отпущения: оставшиеся в живых согласны с тем, что с первыми отступлениями и эвакуациями языки развязались, и антисемитизм начал проявляться откровенно и беспрепятственно. Мы не станем здесь пытаться объяснить скрытые механизмы освобождения или компенсации; выслушаем лучше свидетеля, эмансипированного на сто процентов, – сына полковника Красной Армии:
"Мой отец был направлен в военную академию в Москву. Как раз когда он закончил учебу, началась война, и он уехал на фронт, в то время как наша семья отправилась в эвакуацию. Начался новый этап нашей жизни.
Именно во время войны на Урале я впервые от мальчишек на улице услышал слово "жид". Мои товарищи по играм спросили меня: "Ты жид?" Я сразу же ответил отрицательно, потому что, во-первых, я не знал, что это значило, а во-вторых, сам тон вопроса означал, что речь шла о чем-то плохом…
