ждали приказа, чтобы пустить в ход копья, мечи и луки. И приказ этот вот-вот готов был слететь с уст эдитора, или ланисты, или судьи – смотря кто первый опомнится.
В общем, от смерти Кадмила отделяло всего несколько мгновений.
– Воронку мне, – велел Кадмил, небрежно протянув руку.
Глашатай неуверенно приблизился, подал требуемое. Он, как и рабы, боялся наказания и привык слушаться богато одетых людей.
– Граждане Вареума! – воскликнул Кадмил, поднеся ко рту устье воронки. – Свободные, благородные граждане Вареума! Слушайте меня, слушайте!
Вот теперь его услышали. Звучный, металлический голос разнёсся по всему театру, отразился от вогнутых стен, вернулся ухающим эхом: «слушайте… слушайте…» Толпа затихла. Зрители, лудии, солдаты, музыканты, судья – все смотрели на него.
Кадмил набрал воздуха в грудь. Губы на вкус отдавали медью.
– Мы собрались здесь, чтобы воздать почести покойному Стумпию Цереллию! – голос обрёл силу, зазвучал, почти как будто он пользовался «золотой речью». Почти, но не так, совсем не так. – Вспомним его! Вспомним, каким он был великодушным! Справедливым! Честным! Щедрым!
Зрители заволновались, зашелестели, точно роща под порывом ветра. Громко разрыдалась сидевшая на почётном месте женщина в роскошном наряде – вдова? О, сколько колец и браслетов! Похоже, щедрость покойного Стумпия Цереллия поистине не знала границ.
– Мы все видели, как храбро дрался этот юноша, – продолжал Кадмил, указывая на поверженного Акриона, над которым всё ещё стоял занесший трезубец рыболов. – Как отомстил за товарища! Как бился потом один против многих! Он герой! Разве дело – наказывать за геройство? Разве эта арена – не для героев?!
Одинокий крик с верхнего ряда:
– Верно говорит!
– Верно! Верно! – ещё голоса. Деревянная рассыпчатая дробь: люди вразнобой застучали сандалиями по перилам в знак одобрения. Кадмил взмахнул рукой и, надсаживаясь, прокричал:
– Будь жив сегодня Цереллий – разве допустил бы он такую несправедливость?
Несколько голосов:
– Нет! Нет, не допустил бы!
– Ура Цереллию! – среди толпы всегда находится пьяный идиот, который орёт громче всех. – Ура! Ура-а-а!!
– Так даруем же прощение пылкому воину! – торжествующе крикнул Кадмил. – Отпустим его с миром!
– Миссио! – завопили несколько голосов. Кажется, те же, кто минуту назад кричали «убей». – Миссио! Миссио!!!
Рыболов отвёл трезубец, равнодушно отошёл в сторону. Акрион встал, с трудом, отгребая ладонями песок. Зашатался, едва не упал, мутно глядя из-под спутанных волос, слипшихся от крови и пота.
Кадмил втиснул воронку глашатаю в руки, взял Акриона за плечо.
– Становись рядом, – прошипел на ухо.
Акрион неловко, оступаясь на ровном месте, взошёл на лифтовую площадку. Обернулся туда, где ничком лежал его мёртвый приятель. Зрители восторженно ревели. Судья хмурился, жевал губами, но не мог ничего поделать. Воля публики даровать побежденному жизнь у тирренов считалась неоспоримой. Ещё бы: ведь так люди, которые пришли глядеть на массовое убийство, могли почувствовать себя великодушными и справедливыми.
А это способствует выработке пневмы.
Кадмил дважды топнул по деревянной площадке подъёмника, не разобрав стука в шуме толпы. Тем не менее, рабы, как видно, услышали сигнал. Механизм дрогнул и заработал, унося под землю бога и его героя неторопливо и торжественно, как и положено на хорошем представлении.
– Ну, чего встали? – услышал Кадмил раздражённый голос судьи. – Деритесь, падаль!
Крышка над головой закрылась. Барабаны загремели с новой силой, раздался лязг оружия и топот, с дощатого потолка посыпался песок. «Обошлось!» – ликуя, подумал Кадмил.
Но обошлось не вполне.
Рабы вдруг отбежали от механизма к стенам, кланяясь и вразнобой бормоча. Кадмил поморгал, силясь привыкнуть к чадящему хилому свету факела, и разглядел того, кого они приветствовали. Скрестив руки на груди, перед лифтом стоял коренастый мужчина лет пятидесяти. С бритой головой и шрамом на подбородке. Одетый в тёмную – кажется, лиловую – тогу.
А за его спиной, пригнув головы, чтобы не задеть низкого потолка, маячили двое рослых солдат.
– Кто ты такой, и откуда взялся? – неприветливо спросил мужчина.
– А сам-то кто будешь, дружище? – осклабился Кадмил.
– Это мастер Меттей, – вдруг хрипло подал голос Акрион. – Ланиста.
«Очень плохо», – подумал Кадмил.
– Любезный, – произнёс он деловито, – тебя-то мне и надо. Я бы хотел выкупить этого бойца.
Меттей не пошевелился.
– Я не продаю лудиев. Они – собственность моего кузена, Тарция Ацилия. И не понимаю, зачем тебе нужен этот крейке. Он строптив и плохо выучен.
– Это мой старый друг, – поднял брови Кадмил. – Он по ошибке попал в рабство. Хочу вернуть свободу благородному человеку.
– Полюбовник твой, что ли? – по-прежнему хмуро уточнил Меттей.
Солдаты заухмылялись. Над головой приглушённо орали зрители – тысячи людей, которые излучали всё тот же устойчивый, непробиваемый фон сырой человечьей пневмы. Кадмил мягко улыбнулся.
– Уважаемый ланиста Меттей, – сказал он. – Изволь на пару слов за угол? Неловко как-то при солдатах про такие вещи говорить.
Меттей пожал плечами.
– Стерегите лудия, – бросил он солдатам и шагнул назад, туда, где коридор поворачивал и под углом соединялся с другим коридором.
Кадмил последовал за ним. Здесь тоже был факел, ещё более чадливый и вонючий, чем тот, у лифта. Меттей встал под светом и опять воинственно скрестил руки на груди. Он, верно, ожидал, что Кадмил будет его подкупать. Или обещать какие-нибудь услуги. Или сулить полезные знакомства. Что ещё можно ждать от хорошо одетого господина, которому в голову взбрела любовная прихоть?
Кадмил не торопясь развязал тесёмки, сунул руку в сумку и нашарил рукоять жезла. Пять щелчков почти не были слышны за глухим рёвом толпы.
– Вот что, друг Меттей, – сказал он. – Все большие театры устроены одинаково. Из гипогеума должен быть выход. Тот, куда сволакивают мертвецов. И ты его мне сейчас покажешь.
– Чего это… – начал Меттей.
В следующую секунду он повалился на спину, вопя и держась за ногу. Кадмил быстро сдвинул клавишу обратно, развернулся к проходу. Стражники вбежали – один за другим, коридор был узок для двоих.
Жезл громыхнул. Молния угодила первому стражнику в грудь, вышибла брызги металла из доспеха, отбросила назад. Второй споткнулся о труп товарища, застыл на мгновение, ошеломлённый вспышкой и грохотом. Кадмил выстрелил ему в лицо: шлем разлетелся кручёными бронзовыми лоскутами, безголовое тело отлетело к стене.
Меттей стонал сквозь зубы, не пытаясь встать. Зрители орали, барабаны били. Наверху, разумеется, никто ничего не услышал. Кадмил помедлил немного,
