Но если Тургенев склонялся перед художественным даром Толстого, то с философией его согласиться не мог. «Беда, коли автодидакт, да еще во вкусе Толстого, возьмется философствовать: непременно оседлает какую-нибудь палочку, придумает какую-нибудь одну систему, которая, повидимому, все разрешает очень просто, как, например, исторический фатализм, да и пошел писать! – делится он с Анненковым в письме от 13(25) апреля. – Там, где он касается земли, он, как Антей, снова получает все свои силы: смерть старого князя, Алпатыч, бунт в деревне, все это удивительно…» Погодин говорит Толстому, что плачет и смеется, читая роман, и в свои преклонные годы чувствует себя Наташей, и как жаль, что нет Пушкина, который был бы счастлив и потирал руки от удовольствия, читая «Войну и мир». Хотя спустя некоторое время, отложив книгу в сторону, написал статью, полную оговорок, утверждая, что автору нельзя простить его слишком вольное обращение с такими персонажами, как Багратион, Сперанский, Ростопчин, Ермолов, так как они принадлежат истории. По мнению критика, следует изучать их жизнь, опираясь на существующие факты, а не представлять их как людей слабых, порой отталкивающих, с легкостью, непозволительной даже для очень большого таланта.
Такого рода критика вполне отражала точку зрения писателей-консерваторов во главе с П. А. Вяземским и А. С. Норовым. Князь Вяземский, друг Пушкина и Гоголя, негодовал, что Толстой развенчивает героев, полагая, что атеизм и исторический либерализм опустошают грядущую жизнь, хуля события прошлого и презрительно относясь к его персонажам. Норов, который в молодости принимал участие в Бородинском сражении, признавал, что бои описаны автором с точностью, достойной восхищения, сожалея одновременно, что генералы, чья слава и заслуги неотделимы от военных подвигов России, имена которых передаются из уст в уста, представлены как слепые, лишенные таланта, инструменты в руках истории, которыми правит случай. Один из критиков приписывал это отрицание героических деяний исключительно отсутствию патриотического чувства у автора, который, судя по фамилии, был, тем не менее, исконно русским. Он говорил, что, вероятно, это последствия влияния среды, в которой Толстой вырос, – в детстве и отрочестве его воспитывали гувернантки-француженки, вскормленные иезуитами, и их мнение о войне 1812 года так глубоко проникло в сознание ребенка, что, став взрослым, граф Толстой не в состоянии оказался уйти от этих глупых, запутанных, католических суждений о событиях.
Но если монархисты поносили писателя за пренебрежение к национальным святыням, либералы ругали за пренебрежительное отношение к народу. В статье, опубликованной в журнале «Дело», утверждалось, что Толстой снисходителен и человечен только в отношении богатых и знатных, все остальные персонажи для него – низкие, отталкивающие люди. Критик называл князя Андрея грубым и бездушным автоматом, подчеркивал, что «с начала до конца у гр. Толстого восхваляются буйства, грубость и глупость. Читая военные сцены романа, постоянно кажется, „что ограниченный, но речистый унтер-офицер рассказывает о своих впечатлениях в глухой и наивной деревне“».
Эта статья задала тон и другим критикам радикального толка. Какой-то анонимный автор порицал персонажей романа, называя их постыдным продуктом эпохи рабства, утверждая в то же время, что «Война и мир» – апология заевшемуся дворянству, ханжеству, пороку. Толстого упрекали в том, что своим описанием сражений он показал, что умереть за отчизну вовсе не мучительно, а скорее прекрасно. Шелгунов заявлял, что философия Толстого не приведет ни к какому европейскому результату, что он противопоставляет восточный фанатизм западному реализму, что своими идеями убивает всякую энергию, всякое стремление к действию, всякое желание улучшить свое социальное положение и стремление к счастью. «Еще счастье, что гр. Толстой не обладает могучим талантом, что он живописец военных пейзажей и батальных сцен, – заключает Шелгунов. – Если бы к слабой опытной мудрости гр. Толстого придать силу таланта Шекспира или даже Байрона, то, конечно, на земле не нашлось бы такого сильного проклятия, которое бы следовало на него обратить».
Недовольство романом в демократических кругах объяснялось тем, что в глазах многих представителей нового поколения Толстой со своим графским титулом, имением в Ясной Поляне и военным прошлым был дворянчиком, играющим в друга народа. Ни одно из его произведений не затрагивало вопросов, волновавших общественность: отмена крепостного права, свобода прессы, реорганизация судов, права женщин, реформа правительства… Казалось, что, удалившись в свое имение, он не желал обращать внимание на происходившее вокруг. Да, конечно, написал «Севастопольские рассказы». Но после? Романы Гончарова, Достоевского, Салтыкова-Щедрина вызывали неистовые споры – призывали к борьбе, то, что писал Толстой, для большинства оставалось лишь произведением искусства. Один из современников вспоминал, что, хотя он и его друзья зачитывались «Войной и миром», роман не вызывал большого энтузиазма, так как эпоха, о которой Толстой вел речь, была слишком далека от проблем, волновавших русское общество в момент появления книги.
Впрочем, не только хулу в свой адрес слышал Толстой. Н. Н. Страхов, заключая одну из своих критических статей, написал:
«Полная картина человеческой жизни.
Полная картина тогдашней России.
Полная картина всего того, что называется историей и борьбой народов.
Полная картина всего, в чем люди полагают свое счастье и величие, свое горе и унижение.
Вот что такое „Война и мир“.
Лесков считал, что „книга графа Толстого дает весьма много для того, чтобы, углубляясь в нее, по бывшему разумевать бываемая и даже видеть в зерцале гадания грядущее“. Сам Толстой уверял, что на критиков лучше не обращать внимания, но не мог отказать себе в удовольствии перечитывать статьи Страхова, сказав впоследствии, что „Н. Н. Страхов поставил „Войну и мир“ на высоту, на которой она и удержалась“».
В послесловии к «Войне и миру» Толстой говорил о том, что книга эта не роман, еще менее поэма или историческая хроника, но новая форма выражения, наилучшим образом приспособленная к тому, что хотел сказать автор. Провозглашая таким образом независимость от любых литературных жанров, приглашал читателей за персонажами и перипетиями сюжета разглядеть общий замысел. Действительно, только когда взгляд перестает пытаться разглядеть тысячи деталей, составляющих картину, начинаешь воспринимать ее во всем грандиозном замысле. Над множеством индивидуальных судеб вырисовываются вечные законы, правящие миром. Рождения, смерти, любови, амбиции, ревность, недовольство, эгоизм, тщеславие – все это составляет глубокое и ровное дыхание человечества, которое нас и поражает.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
