Читаем без скачивания Великий океан - Иван Кратт

Некоторое время старики молчали. Котлеан курил трубку, морщинистое, цвета темной меди лицо его было сосредоточенно. Двадцать лет они были врагами, но всегда уважали друг друга.

Время состарило нас и нашу вражду...сказал наконец Котлеан, вынимая изо рта трубку.Мои воины ненавидели тебя и много лет замышляли месть. Но ты был справедливый враг, и кто знает кто же наши друзья?

Твои друзьямы, Котлеан,ответил Баранов по-тлинкитски.Я первый пришел сюда с миром, но люди, которые давали тебе ружья и порох, боялись нашей дружбы... Мы оба старики, нам не много осталось жить. Передай мои слова своим воинам, и пусть наши дети не будут знать войны.

Он отдал ему тканный из птичьих перьев золотистоогненный плащ подарок короля Томеа-Меа, подзорную трубу и отличный, уральской работы, нож. Сам проводил за ворота крепости.

Вечером Александр Андреевич попросил Серафиму в последний раз созвать стариков, сварить пунш.

Вокруг огромного камина, в котором горели сухие кедровые плахи, как в прежние времена, собрались охотники и зверобои. Отсвет огня падал на их иссушенные непогодой и временем лица, на тисненные золотом корешки книг в двух шкафах, на богатые рамы картин. Промышленные сидели тихо, понурясь, негромко звякал ковш, которым хозяин наливал в кружки горячий напиток. Долгие годы прошли старики вместе, не многим из них придется свидеться вновь...

В углу, за столом, сидел Николка. Правитель позвал его и, как видно, о нем забыл. Мальчик с любопытством глядел на знаменитую гвардию Баранова и от сочувствия и уважения старался даже не шевельнуться.

Потом Александр Андреевич вышел на середину круга. Невысокий, сутулый, в новом черном сюртуке, еще больше оттенявшем его крупную лысую голову с остатками совсем белых волос. Заложив руки за спину, он негромко затянул свою любимую песню, сложенную им в далекие годы на новой земле: Ум российский промыслы затеял, Людей вольных по морям рассеял... Стройтесь, зданья, в частях Нова Света, Росс стремится воля его мета. Дикие народы, варварской природы, Отделались многие друзья нам теперь... В Свете Новом, в странах полунощных Мы стоим в ряду к славе люден мощных! Народы мирятся, отваги боятся. Бодрствуйте, други,русаки бо есть! Нам не важны чины, ни богатства, Только нужно согласное братство, То, что сработали, как ни xорошо. Ум патриотов унажич потом...

Песню сперва подхватил крайний, с сизым шрамом на подбородке, охотник, за ним высоким, крикливым голосом вступил Афонин. Потом запели все. Не пели лишь Николка и Серафима, вышедшая из своей горенки и, скрестив под шалью на груди руки, безмолвно стоявшая в дверях.

Утром Баранов попрощался с Кириллом Хлебниковым. Уже был отслужен молебен, подана шлюпка, перевезены на корабль два небольших сундука с личным имуществом правителя. Николка стоял в полном дорожном облачении он сопровождал Александра Андреевича в Россию.

Поручаю тебе и твоим особым заботам людей,сказал Баранов Хлебникову, и голос его дрогнул,кои научились меня любить и будут любить и уважать всякого, ежели с ним справедливо обращаться... Прощай, Кирилл!

Он обошел палисады, в последний раз обернулся к крепости.

На стенах и у ворот выстроился гарнизон, в полной тишине стояло население Ново- Архангельска. А бухту и почти все проливы между островками заполняли сотни алеутских байдар и индейских пирог. Воины Котлеана, даже женщины и старики пришли проводить Баранова. Индейцы тоже сидели в своих лодках молча, безмолвие тысяч людей нарушалось лишь всплесками волн о береговые камни.

Баранов снял картуз, осенил крестом землю, которую оставлял навсегда, людей, которых он любил. В глазах его стояли слезы, и он их не вытирал.

Потом быстро пошел к шлюпке.

...Опустились тучи, туманная сырость скрыла берега Ситхи, потерялась и вершина горы св. Ильи, а Баранов все стоял на корме «Кутузова».

Глава девятая

Снова был океан, вольный ветер, простор. Как в первые годы далеких странствий, Баранов часами стоял на юте, глядел на безмерную даль, думал о родине, об оставленных землях, о близкой встрече с Томеа-Меа, обещанной ему Гагемейстером. Он не знал еще, что капитан-лейтенант не собирался заходить на Сандвичевы острова.

Когда выдавались штормовые дни, бывший правитель Русской Америки сидел в каюте с Николкой и косым алеутом Пимом, сопровождавшим его в Россию, учил, как распознавать на море паруса шхуны и клипера, фрегата и галиота, рассказывал о Кантоне, Охотске, о Сандвичевых островах, куда и сам шел впервые, о первом своем плавании на кутере «Святая Ольга». Всегда малоразговорчивый, молчаливый, сейчас он пытался рассказами о прошлом заглушить тоску.

Гагемейстер продолжал притворяться больным и не показывался на палубе.

Так протянулись четыре недели. К концу пятой Николка узнал от лейтенанта Подушкина, что Гагемейстер захватил из Ново-Архангельска всю переписку и книги правителя и ночи проводит за ними, ища скрытые капиталы. Он до сих пор не мог поверить, что бывший правитель не укрыл одного-двух миллионов рублей в чужеземных торговых конторах. Преданный Баранову лейтенант заодно сообщил, что «Кутузов» взял курс в сторону от Гавай.

Александр Андреевич ничего не ответил негодующему, возмущенному Николке. Что мог он сделать, старый и бесправный, почти пленник? Людская подлость еще раз оказалась сильнее... Он молча погладил взбудораженного мальчика по стриженым черным волосам, опустился на койку. В тот же день у него началась лихорадка.

«Кутузов» вошел в полосу бурь. Приближались воды Китайского моря, можно было зайти в Кантон или Макао, переждать штормовое время, но Гагемейстер торопился и вел судно прямо к Зондскому проливу. В смелости кораблевождения капитан-лейтенанту отказать было нельзя. Как только «Кутузова» подхватил тайфун, Гагемейстер оставил переписку и книги, забыл про мнимую болезнь и не покидал командирского мостика.

Тайфун трепал судно почти десять суток. Не было видно неба, Дневной свет мало чем отличался от ночной тьмы. Черные валы рушились и швыряли корабль, вскидывали его, грохот и рев стали привычнее тишины. В задраенные люки пробивалась вода, билась грязно- белой пеной в стекла иллюминаторов, бешеный, неутихающий ветер рвал паруса. Корабль срывался вниз, скрипя рангоутом, ложился бортом на волну, медленно приподнимался, взлетал на гребень и снова падал в водяной провал.

Подушкин привязал Баранова к койке, несколько раз на день, цепляясь за стены, пробирался к нему в каюту, давал пить ром. Это было единственной пищей, а посещения единственным уходом за больным правителем. Измученный морской болезнью Николка ничего не в состоянии был сделать, а Пим расшиб голову и лежал почти без сознания в матросском кубрике. Лихорадочное состояние не покидало Баранова во все время шторма и, может быть, даже помогло его перенести. Зато истощение оказалось настолько значительным, что после бури он первые дни не мог подняться с койки.

Он лежал похудевший и маленький, и только спрашивал, много ли еще осталось до России. Словно боялся, что не хватит сил выдержать путешествие до конца.

Обеспокоенный положением Баранова, Подушкин доложил Гагемейстеру, прося сделать остановку на одном из островов.

Будем чиниться в Батавии,ответил капитан-лейтенант.По пути задерживаться не могу.

Через несколько дней вошли в Зондский пролив. «Кутузов» взял курс на Яву.

Дул легкий норд-вест, голубели небо и море, медленно приближался остров Северный, лежавший между Суматрой и Явой. Затем, после полудня, полностью открылся долгожданный берег. А к вечеру «Кутузов» уже был на виду у Батавии.

Старая голландская колония переживала упадок. Могущество Ост-Индской компании, распространявшееся на многие Малайские острова, было подорвано англичанами, и только столица колоний Батавия сохраняла видимость прежнего благополучия. Плоский низменный берег с бесчисленными крышами домов, утонувшими в зелени пальм, европейские здания и мостовые, порт и загородные виллы, дальние горы, окаймляющие горизонт. На рейде между небольшими островками сновало множество лодок, похожих на китайские шампунки, с высокой кормой и квадратными парусами. Стояло на якоре несколько кораблей.

«Кутузов» отдал якоря в гавани перед Вельтавредом новым городом. Сюда за последние десять лет, спасаясь от ядовитых испарений, переселились почти все европейцы и китайцы колонии, построили новые здания, каналы и площади, заложили дворец генерал-губернатора. В старом городе остались только таможни, морские склады, деревянные амбары для ссыпки кофе да замок, сооруженный голландцами сто пятьдесят лет назад.

Сразу же по прибытии в гавань Гагемейстер нанес визит губернатору, получил разрешение поставить судно в док. Тайфун потрепал корабль, снес бизань и реи на гроте, расшатал обшивку. Требовалось не меньше месяца на исправление повреждений. Получил разрешение и на переговоры с голландскими фирмами о продаже котиковых шкур.