Конфедераты и Жаромский еще долго возмущались, сотрясая воздух проклятиями в адрес Яна Казимира и Сапеги.
Новая лига не на шутку напугала Варшаву, ибо представляла из себя силу в более чем 20 000 человек — почти как у Хованского. Король, Сапега и Михал Пац начали подготовку к ликвидации лиги. Пац, пусть его и мало кто слушал, принялся переманивать солдат конфедерации под свое командование. Этим, в частности, активно принялся заниматься ротмистр Паца Крыпггоп Адаховский. Его вскоре нашли с дыркой от пули во лбу. Поговаривали, что агитатора пристрелил лично Кмитич, хотя это было и неправдой. Но даже этот непроверенный слух лишь добавлял уважения оршанскому князю среди конфедератов — все решили стоять до конца и не идти ни на какие компромиссы с королем. Ян Казимир двинул на оппозиционеров войска Чарнецкого и тех солдат, что выделил ему Сапега. Михал Радзивилл, с ужасом наблюдая, что происходит вокруг него, и жалея лишь о том, что не оказался рядом с Кмитичем и Жаромским, гневно отказался участвовать в этом походе.
— Если вам что-то не нравится, — говорил он Чарнецкому и Сапеге, — то попытайтесь договориться! Решите дело миром, тем более что правда на стороне этой лиги! Найдите деньги людям, а не посылайте против них войска! Я за собственные деньги снаряжал хоругви! Мой кузен Богуслав тоже! Ни гроша не получил я из казны! Вы тут все идиоты! Я ухожу от вас!
Чарнецкий, впрочем, ничего не ответил Михалу. Возможно, старый воевода был полностью согласен с молодым несвижским князем. Ну, а Сапега молчал, как обычно. Так конфедераты оказались между двух огней: с одной стороны свои, с другой — Хованский.
Осень выдалась в тот год теплая и сухая. Литвинские боги размалевали и без того живописные лесные опушки осенними цветами так, что глаз трудно было оторвать от этой красно-желто-оранжевой палитры. Но Жаромскому было не до красот местной природы. В его лагере прозвучал сигнал отбоя. И хотя было еще довольно-таки светло и тепло, небольшие костры все же развели, чтобы поджарить на них сало или голубя.
— Ну что, пан воевода, приуныли? — Кмитич подошел и сел на бревно рядом с Жаромским, который жарил на углях тушку убитой накануне горлицы. — Трофей не велик? Ну, да ничего. Как говорили наши предки — ужин отдай врагу. А вот обед раздели с товарищем. Вы разделите завтра своей обед со мной? — свежевыбритое лицо Кмитича выглядело моложе, улыбка озаряла полковника.
— Сбрили свою партизанскую бороду, пан Кмитич? — улыбнулся в ответ Жаромский и тут же спросил несколько грустно:
— Не жалеешь, Самуль, что связался со мной?
Где-то в лесу захохотала сова. Кмитич прислушался, посмотрел на рыжее пламя, игравшее оранжевыми бликами на его чистом лице, и улыбнулся.
— Нет, не жалею, пан воевода. В такое уж я время родился, что лучшие годы проходят на войне. Михалу Радзивиллу, моему сябру, еще хуже. Ему на днях двадцать пять стукнет. Парень с девятнадцати лет в этой кровавой мясорубке варится.
Мне уже тридцать! Но… будет что вспомнить на старости лет. Будет что внукам рассказать у камина зимним вечером, — Кмитич засмеялся, покрутив головой. — Во как я заговорил! Как будто уже все позади!
— Я не о том! — поморщился Жаромский. — Я не о всей войне тебя спрашиваю, а только про сегодняшний момент. Ведь между двух огней находимся! Между двух гор. Надежд — никаких!
Кмитич внимательно посмотрел на воеводу:
— У меня сын растет. И вот вырастет он, а я ему что скажу, что воевал-воевал за свободу своей радзимы его батька, а потом вдруг испугался?
— Я, между прочим, не за себя боюсь, я о людях думаю, — несколько обиделся Жаромский, грустно повесив длинные волосы, — в Вильне мы обороняли замок до последнего, и если бы не мокрый порох, то взорвал бы я себя! А ты… испугался! — Жаромский отпил из темно-зеленой бутылки терпкого рома. — Хочешь? — протянул он бутыль Кмитичу. Тот взял, отхлебнул, сморщился, потряс головой, занюхивая рукавом.
— Ну и гадость же вы пьете, пан воевода!
— Английский ром!
— Вы лучше в Кушликах самогона купите! Во сто раз мягче и полезней! Эту херь пираты Лапусина пусть хлебают!
Жаромский забрал бутыль. Вздохнул.
— Пью, чтобы хоть как-то взбодриться, а не получается, — сказал он, печально посмотрев на пламя огня, стреляющее искрами. Снова крикнула в лесу сова.
— Эхе-хе, пан Самуль! — покачал головой Жаромский. — Мы не сможем воевать на два фронта. У нас слишком мало людей для этого, а денег совсем нет. Еды… кто что сам найдет! Во, — он кивнул на зарумянившуюся тушку горлицы, — Бог послал голубя, и на том дзякуй.
— То есть мы зажаты между двух гор? — как-то совершенно беспечно произнес Кмитич, подбрасывая в костер сухую ветку. — Веска местная, пан Жаромский, смешно называется — Кушликовы горы, — Кмитич засмеялся и пропел:
I слева гара,I справа гара,A паміж тых горСонейка ўстае.
Жаромский усмехнулся, посмотрел на Кмитича искоса:
— Это что значит, пан Неунывающий?
— Сонейка — это мы, пан воевода! Какими бы ни были эти Кушликовы горы, а мы между ними встанем! Однажды я и сам испугался, пан Жаромский. Было это шесть годов тому назад. В Смоленске в августе 54-го. Вдруг стало темно, и солнце заслонила луна! И что? Не долго-то продержалась та луна! Солнце все же выглянуло уже через две минуты. Вот и Вы сейчас, пан Жаромский, боитесь этого двухминутного затмения. Оно пройдет, уверяю! Солнечный света мы и есть свет на этой войне — не заслонить ничем! Бог на нашей стороне. Я не знаю как, но мы победим. Сил у нас много, а сомнения… Черт с ними, с сомнениями! Как говорил мой батька, хороший солдат перед боем всегда хорошо нервничает.
Жаромский, слушая Кмитича, тоже улыбнулся. «Мне бы его оптимизм! — подумал он. — Это, наверное, и хорошо, что Кмитич верит в победу. Добрый знак. Но… неужто он не понимает опасности?»
— Все наши беды от того, что нет своего короля! — продолжал Кмитич. — Вот где прав был Януш Радзивилл! Будь у нас свой великий князь, разве были бы все эти проблемы и непонятки с королем, что сейчас происходят?
— Верно, — согласился Жаромский, — я, между прочим, был полностью за Унию с Карлом Густавом. Подписался под ней.
— Да я не об этом! Это все уже было слишком поздно, любы мой Хвалибога, — Кмитич почувствовал, что малость захмелел от крепкого морского рома, — мы все сильно обманывались на тот день. Верили, что кто-то нас спасет, не мы сами. Но для Карла Густава Швеция есть его родная страна, а для Яна Казимира Речь Посполитая — это все же в первую очередь Польша!
