Читаем без скачивания Приносящая надежду - Тамара Воронина

На Лену снизошел не то чтоб покой, но определенная уверенность. Не в себе — наверное, если ее не было изначально, то появиться ей неоткуда, и даже не в том, что она делает, но уверенность в том, что пока все идет правильно. Как надо. Как должно. Раньше, в другой жизни, она не боялась сделать что-то непоправимое, просто потому что не делала ничего особенного, да и возможностей не имела это особенное делать. Потом, вместе с осознанием этой магии-силы-энергии, пришел натуральный ужас перед ошибкой, и история с Дартом была самым наглядным примером. Теперь ужас сменила уверенность: а не дадут они ей сделать что-то непоправимо плохое. Не позволят совершить ошибку, которая станет роковой. Пусть они хоть задекларируют свое абсолютное послушание, она пока еще в своем уме, чтоб в это поверить. Они не откажутся, они пойдут, куда она скажет, и сделают, что она скажет, но вот отговорить — попробуют, обязательно попробуют, если что-то покажется им неправильным. А она все-таки к ним прислушивается. И будет! Потому что одна голова хорошо, но пять — впятеро лучше. Ведь даже Гарвин часто молчит по той же причине, что и дракон: рано знать. Или сам сомневается в истинности. А уж у Милита с Маркусом что на уме, то и на языке, хотя только здесь, между собой, потому что оба отнюдь не простачки. И что уж говорить о шуте! Шут, научившись управлять своей магией, стал куда спокойнее. Что-то сделать у него не получалось, его магия была совершенно не такая, как у эльфов, не зря ж целитель так удивлялся… то ли он уже видел что-то подобное, то ли в глаза у него был встроен рентгеновский аппарат с анализатором и классификатором видов магии. Но созданный Гарвином щит он держал неограниченно долго и нисколько от этого не уставал. Словно его магия была так же неисчерпаема, как и Ленина… В общем, в этом она тоже была уверена: их магия одного рода. Просто женская и мужская. У шута не получалось держать заклинания Милита, не получалось швыряться комками огня или ледяных игл, тем более не получился бы ни огненный смерч, ни первый холод, но когда они в очередной раз вернулись в Тауларм, Лена попросила Лиасса создать купол света — и шут легко подхватил этот купол и держал его себе, как атлант, совершенно не напрягаясь. Магия защиты. И все. Драться он по-прежнему умел только руками.

У Милита доминировала магия разрушения — магия смерти. У Лены — получалось, что магия жизни. У шута — магия защиты… И черт с ней, с классификацией…

С Лиассом она встретилась как с отцом родным — сильно соскучилась. Гарвина это почему-то очень удивляло. Он объяснял: «Странно, ведь от первой встречи с эльфами у тебя должно было остаться самое плохое впечатление, а ты умудрилась полюбить не только эльфов вообще, но и Владыку, который с тобой обошелся… в общем, плохо обошелся. Как бы ни понимала ты его мотивы, ведь все равно не лучшие твои воспоминания». Уж конечно, не лучшие. Страх и за Маркуса с шутом, и за себя. Унижение. Обида. Да столько Лена за всю прежнюю жизнь не испытывала, сколько за тот день. А все равно и эльфов полюбила непонятно за что — не за красоту же мультяшную, и Лиасса лично… Так ведь и он тоже! И он. Лена случайно посмотрела ему с глаза, и ее окатило волной нежности. Ей-богу, он к родной дочери так не относился, как к ней., Кайла так не любил, как ее. Потому что какие-то надежды с ней связывал? За неопределенное будущее не любят.

Она решила: побудем здесь подольше. Без повода. Просто так. И мужчины отнеслись к ее решению так же легко, как отнеслись бы к любому другому. Они проще смотрели на жизнь. Они легче забывали привязанности. Собственно, у Маркуса здесь не было никого, да и у шута оставалась только память о дружбе (и дружбе ли?) с королем, но даже он чувствовал некоторую неловкость: Родагу было за шестьдесят, а шуту все те же тридцать с небольшим. А эльфы и подавно. Милит и Кайл особо не дружили, отцом и сыном были скорее формально, Кайл бабушку любил больше, чем отца, а прадеда больше, чем бабушку. Гарвин же был одинок как-то изначально. Уходя отсюда они ничего не теряли. Милит, конечно, любил мать и обожал Владыку, однако похоже было, что Лена ухитрилась затмить все прежние его связи. Он образовался встрече с семьей, но буквально через день готов был идти дальше. А Гарвин даже и не особенно радовался… как не особенно радовались ему. Друзей у него вовсе не было. Друзья Милита прошли мимо него по Кругу — и не забыли до конца, как не забыли и сын, и мать, и дед. Злопамятные.

Странно, но Лене этот чужой мир оказался более дорог, чем Маркусу и шуту, этот эльфийский город — роднее, чем Милиту и Гарвину.

А Тауларм был город. Замечательный, гармоничный, красивый город, окруженный не огородами, но садами — ох, какие же яблоки выращивали эльфы! Они дикую грушу окультурили — и людей научили, такая вкуснятина была, хотя от груши имела только форму, вкусом напоминала нечто среднее между яблоком и абрикосом. Каменные дома сменили большинство бревенчатых. и трудно уже было представить, что когда-то здесь под унылым мелким дождем неулыбчивые высокие мужчины с усталыми глазами ставили ровные ряды одинаковых палаток.

Умер Эвин Суват, и ненадолго пережил его эльф Кармин. Яд Трехмирья все-таки проник в их кровь, и даже человек умер всего в пятьдесят семь лет, а Кармин был хоть и стар для эльфа, тоже мог бы прожить лет на двадцать дольше. Их тела сожгли на одном костре, и на его месте, на берегу реки, поставили памятник. Высокий обелиск, а у подножия — виола и меч. Менестрель и солдат. Последние обитатели погибшего мира. Несентиментальные эльфы посадили вокруг огромное количество цветов и не забывали следить за ними. Впрочем, эльфы ни о чем не забывали. Никогда. В отличие от людей. Например, от Лены Карелиной.

Странно, но то ли сумели ее убедить в абсолютной ее необходимости и полезности, то ли просто мания величия начала развиваться, но Лена чувствовала эту потребность: не просто гулять по мирам и наблюдать, а вмешиваться по мере возможности. Чуточку. Не то чтоб сознательно корректировать ход истории, но чисто инстинктивно помогать тем, кто казался достойным помощи, вот как Дарт. От непоправимой ошибки ее уберегут либо спутники, либо наглый ар-дракон. А если и не уберегут — придется заплатить и за ошибку. Боялась она этого — расплаты — страшно. Боялась даже не осуждающих взглядов, а самой себя. Чтоб на Светлую с осуждением посмотрели, она такое сотворить должна, до чего Лене и не додуматься никогда. Может, чтоб подлечить эту манию величия она и захотела побыть в Сайбии, где к ней попривыкли и не особенно стеснялись, могли и пошутить, и усомниться, а не смотрели снизу вверх, как на истину в последней инстанции. Потому что истиной был шут. Лена научилась примериваться на него, потому что рассуждать так, как он, у нее не получалось. Лена ни за что не смогла бы найти ни оправданий, ни объяснений для собственной казни, а он находил. Он оправдывал Родага и понимал короля Стении. Не то чтоб он был неумолимый логик, логиком был скорее Гарвин, но Гарвин был и циником, а шут — нет. Шут был не более человечен, он был просто человечен. Вот как Маркус, только Маркус рассуждать не любил, глубинная суть вещей его волновала мало, «здесь и сейчас» казалось более важным, а право думать он предоставлял другим. Гарвин, может, был и умнее, и уж точно образованнее, но спуститься с высот своего заведомого превосходства он не мог. Или не хотел. То, что он думал и делал, вполне согласовывалось с его моралью — с моралью эльфов, потому что Милит просто не любил спорить с Леной. А Гарвин любил и ничуточки с ней не церемонился. Шут даже порой взрывался на свой лад: молча и сильно бил Гарвина все тем же приемом — согнутыми пальцами в бок, причем так быстро, что тот не успевал ни защититься, ни уклониться, а уже потом покорно склонял голову, выслушивая упреки Лены. А Маркус одобрительно кивал: так ему! Однажды взорвался и Маркус, но он приемами рукопашного боя владел не так хорошо, как шут. Потому он просто двинул Гарвину в челюсть — и получил сдачи, скорее рефлекторно, чем сознательно. Лена наорала на обоих и пригрозила, что оставит их, когда отправится в Путь. Они, конечно, не поверили, и Лена решила их проучить. Предупредив Лиасса, она забрала шута, Милита и Гару и сделала Шаг. И горько об этом пожалела, потому что мужчины принялись ее пилить. В скрытой форме. Она удивилась: а вы, мол, вдвоем меня защитить в случае чего не сможете? Или Корина боитесь? Шут обстоятельно ответил: «Против Корина мы действительно слабоваты оба, даже Милит, а что уж говорить обо мне. Только разве в этом дело? Большей частью ты не нуждаешься в защите. Стоило ли наказывать их так серьезно? Маркус же изведется весь и будет на Гарвина с кулаками лезть каждый день».