— Даже так? — крайне удивлённый, Егор с настороженностью посмотрел на друга.
— А как же иначе? — убеждал Вадим. — На общем собрании политотдела я привёл не только вопиющие факты развала дисциплины, но и попытки со стороны начальства это скрыть, как-то снивелировать. А при этом, заметь, присутствовал представитель Главпура из Москвы. Таким вот образом, получается, сор из избы вынес. Раз уж всё всплыло, тут же стали искать виноватых в нашей береговой команде. Офицерам — кому «неполное служебное соответствие», кому выговор, а вот двух морячков, которые избили своего же товарища — под трибунал. С прицелом, так сказать, на дисбат.
— Так чем же ты недоволен теперь? Ведь сам этого хотел.
— Нет, совсем не того я добивался. Нет ничего проще, чем назвать порок, но куда труднее помочь людям как-то изжить его. Ты опять можешь сказать, что не моё это дело, только я не могу от всего этого быть в стороне. Мне приходится сейчас даже ночевать в казарме вместе с матросами, чтобы тем самым попытаться некоторых от тюрьмы спасти. И матросики ко мне потянулись, зауважали. А народец там, доложу я тебе, ой, какой бедовый: подобрались там в основном списанные с лодок за всякие прегрешения. Только ведь никуда не денешься, и с этими людьми кому-то надо работать.
— А кроме тебя, конечно, никого другого не нашлось?
— Может, и нашлось бы. Но я же говорил, что в береговой команде люди прониклись ко мне симпатией, говорят со мной обо всём насущном, как на духу. Слово моё там особый вес имеет. А это, согласись, дорогого стоит.
— Чего ж ты от меня хочешь, горемычный?
— В сущности, не так уж много — сделай одно доброе дело.
— И какое же?
— В числе пятерых новых членов нашего экипажа я попросил бы, под свою личную ответственность, взять на борт старшин второй статьи Чурикова и Ганзю.
— Так в чём проблема?
— А в том, что эти двое как раз и учинили мордобой своему дружку.
— Час от часу не легче, — сказал Егор обескураженно. — Только этой «радости» нам на борту недоставало. Ты хоть сам-то понимаешь до конца, что говоришь?
— Понимаю, иначе и говорить бы не стал, — Вадим придавил в пепельнице недокуренную сигарету. — Не такие уж совсем пропащие эти Чуриков и Ганзя. Оба специалисты высокого класса, имеют дипломы техников. И ребята ведь неплохие.
— Вот в этом как раз позволь усомниться. Ты же сам говорил, что они первогодка измордовали за то, что тот отказался делать за них приборку. А это, согласись, подло.
— Ерунда, никакого не первогодка. Это была неточная информация. Били они старшину первой статьи Шастуна в гальюне во время приборки, но отнюдь не по поводу самой приборки.
— Так за что же тогда, позволь узнать, били?
— Да просто нелепейшая ссора, из-за ревности. Слово за слово и… пошло-поехало. А причиной всему — наша кладовщица с бербазы Любочка Дрздова. Да ты знаешь её: пухленькая такая, на мордашку смазливая. Вот её-то Чуриков с Шастуном и не могли поделить.
— Думаешь, банальная ситуация?
— Выходит, что так. И всё-таки не могу согласиться, что за это полагается трибунал.
— Но ведь у нас, под горячую руку, и не такое бывает. Так сказать, для примера и в назидание…
— Вот я и прошу тебя, Егор. Возьми их на борт. У тебя же полный «карт бланш» на комплектование команды по собственному усмотрению. Этим ты, в общем-то, неплохих ребят от большой беды спасёшь.
— Не знаю, не знаю, — озаботился Непрядов. — Так вот вдруг ничего не делается.
— Разве тебе недостаточно моего слова? — почти с обидой сказал Вадим. — Повторяю, что на карту поставлена моя офицерская честь. Ты же сам понимаешь: для кого как, а для нас с тобой это ведь не пустые слова. Так уж воспитаны с поры нашей флотской юности, а ты ведь и того раньше — с нахимовского младенчества.
Егор насмешливо посмотрел на дружка, мол, за живое берёшь…
— Ладно, присылай ко мне своих драчунов, — решился Непрядов. — Побеседуем накоротке, а там видно будет.
— Вот это уже другой разговор, — повеселел Обрезков.
— Не слишком-то радуйся, — предупредил Егор. — Пока я тебе ничего конкретного не обещаю. Просто побеседую, присмотрюсь к твоим «протеже».
— Вот и присмотрись, — примирительно согласился Вадим. — Только повнимательней. Я верю твоему командирскому чутью.
Непрядов ухмыльнулся. Дружок ему, кажется, слегка льстил для пользы своего дела.
5
Командир сдержал обещание. Через пару дней он действительно нашёл время и поговорил с Чуриковым и Ганзей. Оба предстали перед Егором в промасленных ватниках, чумазые, поскольку только что выбрались из трюма, где меняли смазку в сальниках гребного вала.
Николай Чуриков невысок ростом, но плечист и крепок, с тяжеловатым взглядом из-под густой курчавой чёлки, придавленной рабочей пилоткой. Иван Ганзя, напротив, был стройнее и выше ростом, с добрыми глазами и хитроватой улыбочкой скомороха-затейника. Беседа была недолгой. Непрядов спрашивал, оба моряка поочерёдно отвечали на интересующие командира вопросы. Чуриков и Ганзя ещё раз повторили, из-за чего произошла их драка со старшиной первой статьи Никитой Шастуном. При этом, как полагается, изобразили на лицах глубочайшее раскаянье. Однако у Непрядова сложилось мнение, что моряки ему не всё сказали. Возможно, не хотели в это дело впутывать кладовщицу Любочку. Однако докапываться до истины у Непрядова не было ни малейшего желания. Впечатление от обоих старшин сложилось у Непрядова ни плохое, ни хорошее. Просто он мало знал этих ребят и потому не торопился по каждому из них делать определённые выводы. Пока лодка оставалась у пирса, была вполне подходящая возможность получше приглядеться к этим старшинам, чтобы потом уже принять окончательное решение.
Несмотря на береговые трудности и тыловую неразбериху, атомоход медленно и верно наполнялся всем необходимым, что было положено ему по полной выкладке для дальнего похода. Как принято, ходили на мерную линию, выверяли девиацию компаса, делали проверочное погружение на рабочую глубину. Будто капризный часовой механизм, на лодке до сотых долей секунды выверяли и отлаживали согласованную работу сложнейших систем, автоматики, электроники, телемеханики — всего того, что является сутью её совершенного подводного естества, сотворённого человеческим разумом. Многочисленные приборы и механизмы брали на себя не только физический, но и отчасти «мозговой» труд человека, пособляя его воле, душевной энергии и помыслам, в конечном счёте, лишь для одного — не дать себя победить кому бы то ни было. И Непрядов тешил себя мыслью, что его экипаж вполне достоин был того «рукотворного гения», которым представлялся его уникальный, не имевший себе равных атомоход будущего века.
