Читаем без скачивания Рассветная бухта - Тана Френч

— Вы спасаете жизнь своей сестре.

— Я отправляю ее в тюрьму.

— Вы делаете все, что в ваших силах.

— В детстве я молилась о том, чтобы Дженни совершила что-нибудь ужасное, — внезапно сказала Фиона, будто слова сами вырвались наружу. — Я всегда попадала в неприятности — правда, мелкие, я ведь не преступница. Просто иногда хамила маме или разговаривала на уроках. А Дженни никогда не делала ничего плохого. Она не была паинькой, у нее само так получалось. И я молила Бога о том, чтобы она хоть раз в жизни сотворила что-нибудь реально ужасное. Тогда бы я на нее наябедничала; она бы попала в переплет, а мне бы все говорили: «Молодец, Фиона, ты все правильно сделала. Хорошая девочка».

Она сидела, положив на колени крепко сжатые кулаки, словно ребенок на исповеди.

— Больше никогда не рассказывайте эту историю, мисс Рафферти, — сказал я резче, чем хотел.

— Не буду. — Фиона снова принялась глазеть в окно.

После этого мы больше не разговаривали. Когда я свернул к Оушен-Вью, с проселка к нам бросился какой-то человек. Я ударил по педали тормоза, однако выяснилось, что это просто бегун: глаза широко раскрытые, невидящие, ноздри раздуваются словно у скачущей лошади. На секунду мне показалось, что я даже через стекло слышу, как он дышит. Затем он исчез, и больше мы никого не видели. Ветер, летевший с моря, тряс сетку ограждения, пригибал высокие сорняки в садах, толкался в окна машины.

— Я читала в газете, что эти города-«призраки» хотят сносить. Просто стереть с лица земли и сделать вид, что их вообще не было.

На секунду я вдруг увидел Брокен-Харбор таким, каким он должен был быть: жужжащие газонокосилки; радиоприемники, из которых летят сладкие ритмичные мелодии, пока мужчины моют машины; детишки, с воплями гоняющие на самокатах; бегающие трусцой девушки с «хвостиками», подпрыгивающими на каждом шагу; женщины, обменивающиеся новостями у изгороди; тинейджеры — толкающиеся, смеющиеся и флиртующие на каждом углу; яркие цвета горшков с геранью, новых машин и детских игрушек; морской ветер, несущий запахи свежей краски и барбекю. Образ был таким мощным, что на секунду затмил ржавые трубы и грязь.

— Жаль, — сказал я.

— Туда им и дорога. Это нужно было сделать четыре года назад, еще до того как городок построили, — сжечь планы и уйти. Лучше поздно, чем никогда.

Я уже неплохо ориентировался в городке, так что дом Спейнов нашел с первой попытки, не спрашивая дорогу у Фионы: она снова погрузилась в размышления, и я был этому рад. Когда я припарковал машину и открыл дверь, ветер с ревом ворвался в салон и, словно холодная вода, заполнил мои глаза и уши.

— Вернусь через пару минут, — сказал я. — Сделайте вид, будто нашли что-то в кармане, — вдруг за нами наблюдают. — Занавеска на окне у Гоганов не дрогнула, но это был вопрос времени. — Если кто-то подойдет, ничего не говорите.

Навесной замок оказался на месте: охотники за сувенирами и упыри ждали своего часа. Я нашел ключ, который отобрал у Доктора Айболита, и вошел в дом. В ушах зазвенела тишина.

Даже не стараясь обходить кровавые пятна, я порылся в кухонных шкафах, нашел мешок для мусора, затем поднялся наверх и стал быстро складывать в него вещи — Шинед Гоган скорее всего уже прилипла носом к окну и с радостью расскажет любому, как долго я пробыл в доме. Закончив работу, я натянул перчатки и открыл шкатулку с драгоценностями Дженни.

Браслет с амулетами лежал в своем собственном отделении, чтобы его можно было сразу взять и надеть. Золотое сердце и миниатюрный золотой домик поблескивали в мягком свете лампы с кремовым абажуром; буква Е с завитками и крошечными сверкающими бриллиантами; буква J, покрытая красной эмалью; бриллиантовая капелька — скорее всего подарок на совершеннолетие. На цепочке еще оставалось много места для чудесных событий, которым только предстояло произойти.

Уложив мешок на полу, я отнес браслет в комнату Эммы и включил свет — оставлять занавески незадернутыми я не собирался. Спальня была в том же виде, в котором мы с Ричи ее покинули: розовая, аккуратно убранная; лишь голая кровать свидетельствовала о том, что здесь что-то произошло. На экране монитора на столе у кровати мигало предупреждение: «12 градусов. Слишком холодно».

Щетка для волос — розовая, с нарисованным на обороте пони — лежала на комоде. Я аккуратно вытащил из нее несколько одинаковых по длине волос, осмотрел — они были тонкие, светлые и в определенном ракурсе практически исчезали. Затем отобрал те, что выдраны неосторожным взмахом щетки — с корнями и чешуйками кожи. В конце концов у меня осталось восемь волосков.

Я пригладил их, собрал в крошечный локон и, зажав корни между большим и указательным пальцами, попытался вставить другой конец в браслет — в цепочку, в застежку, в золотое сердечко. Наконец он довольно плотно зацепился за колечко, на котором висела буква J, настолько прочно, что после рывка волосы выскользнули из пальцев.

Я надел браслет на руку и разогнул одно из звеньев — на ладони появился красный след. Пэт держал Дженни за руки, поэтому ее запястья были покрыты синяками и ссадинами. Любую из них мог оставить браслет.

Купер сказал, что Эмма сопротивлялась. На секунду ей удалось оторвать подушку от лица. Пока Дженни пыталась пристроить ее на место, браслет зацепился за разметавшиеся волосы Эммы. Девочка ухватилась за него и тянула до тех пор, пока слабое звено не погнулось, а затем разжала хватку. Ее рука снова оказалась прижата подушкой, в ладони ничего не осталось, кроме нескольких волосков.

Пока Дженни довершала начатое, браслет держался на ее руке, а когда она спустилась вниз, он упал.

Возможно, для обвинительного приговора этого будет недостаточно. Волосы Эммы могли попасть в браслет, когда Дженни причесывала дочь перед сном; звено могло зацепиться за ручку двери, когда Дженни побежала вниз узнать, что за шум. История была откровенно сомнительной. Однако с учетом остальных улик этого хватит, чтобы арестовать ее, предъявить обвинения и держать под стражей вплоть до суда.

Процесс начнется через год, а то и позже. К тому моменту Дженни не раз пообщается с психиатрами и психологами; ее накачают лекарствами, дадут ей шанс сделать шаг назад, от края пропасти. Если она передумает себя убивать, то признает свою вину; у нее притупится желание выбраться из тюрьмы, а признание позволит восстановить репутацию и Пэта, и Конора. Если же нет, тогда кто-нибудь заметит, что́ у нее на уме: что бы ни думали люди, психиатры — опытные специалисты. Тогда врачи сделают все, чтобы ее защитить. Я сказал Фионе правду: план далеко не идеальный, однако в данном деле для совершенства места уже не было.

Прежде чем уйти из комнаты Эммы, я встал у окна, отодвинул занавеску и посмотрел на ряды недостроенных домов, за которыми тянулся берег. Близилась зима: на часах всего три, а свет уже впитал в себя вечернюю меланхолию и синеву моря, превратив его в бурное серое полотно с белыми полосками пены. Пластиковая пленка на окнах логова Конора гудела на ветру; окрестные дома отбрасывали безумные тени на дорогу. Городок был похож на Помпеи, на археологические раскопки, открытые для туристов, чтобы они бродили здесь, разинув рот и выгибая шеи, стараясь представить себе катастрофу, которая уничтожила всех обитателей — пока через несколько лет руины не рассыплются в прах, посреди кухонь не вырастут муравейники, а лампы не оплетут побеги плюща.

Я тихонько закрыл за собой дверь. На лестничной площадке, рядом с бухтой кабеля, который тянулся в сторону ванной, стояла драгоценная камера Ричи. Она была направлена на люк; на корпусе мигал красный огонек, указывая, что идет запись. Между камерой и стеной уже свил гамак-паутину серый паучок.

На чердаке ветер тек сквозь дыру под крышей, завывая словно лисица или баньши. Прищурившись, я заглянул в люк, и на секунду мне почудилось, что на чердаке кто-то есть — движущиеся, сливающиеся тени, комок мышц, — но я моргнул, и там не осталось ничего, кроме темноты и потока холодного воздуха.

Завтра, когда дело будет закрыто, я отправлю сюда криминалиста, чтобы он забрал камеру, изучил каждый кадр и написал мне отчет в трех экземплярах обо всем, что увидел. Я бы мог встать на колени, развернуть крошечный встроенный экран и быстро промотать запись, однако я этого не сделал. Я и так знал, что там ничего нет.

Фиона стояла, прислонившись к пассажирской двери, и безучастно смотрела на недостроенный дом, в котором мы беседовали с ней в самый первый день. Сигарета, зажатая в пальцах, посылала в небо тонкую струйку дыма. Когда я подошел, Фиона бросила окурок в выбоину, наполовину заполненную мутной водой.

— Вот вещи вашей сестры, — сказал я, протягивая мешок для мусора. — Это то, о чем вы думали, или нужно что-то другое?

— Пойдет. Спасибо.

Она даже не взглянула на меня. На секунду я решил, что она передумала, и у меня закружилась голова.