Спутник милорда, выполняя свою роль подчиненного, спешился первым и хотел подержать виконту стремя, но полковник Эсмонд поспешил подозвать своего слугу, бывшего тут же во дворе, и приказал ему взять лошадей и расплатиться с почтальоном, который сопровождал путешественников, а затем повелительным тоном обратился по-французски к спутнику милорда, прикидываясь недовольным, что тот, как иностранец, не знает английских порядков и не разбирается в английских деньгах.
— Мой слуга позаботится о лошадях, Батист, — сказал полковник Эсмонд. Вы что, совсем не понимаете по-английски?
— Ошень мало.
— Хорошо, ступайте за милордом в его комнату; будете ему прислуживать за обедом.
Не успели все трое подняться в отведенное для милорда помещение, как туда же явились трактирщик и двое слуг с обедом; хорошо еще, что они подняли изрядный шум и грохот, проходя по коридору, так как иначе могли бы застать полковника Эсмонда на коленях перед слугою лорда Каслвуда, почтительно целующим его руку в знак приветствия королю, вернувшемуся в свое королевство. Мы сказали трактирщику, что милорд обойдется услугами своего француза; а Эсмондову слуге приказано было на всякий случай караулить у дверей в коридоре. Принц пообедал с отменным аппетитом, милостиво пригласив своих спутников сесть за стол вместе с ним, и все время превесело шутил и смеялся. Он находился в гораздо лучшем расположении духа, нежели бедный Фрэнк Каслвуд, удрученный вид которого Эсмонд приписал было разлуке с божественной Клотильдой; однако же когда принц, пожелав слегка отдохнуть после обеда, удалился в другую комнату, где стояла кровать, причина уныния Фрэнка не замедлила обнаружиться; бедный юноша залился слезами и после многословных изъявлений своей дружбы, любви и уважения дал понять, что знает теперь всю истину о тех жертвах, которые принес ради него полковник Эсмонд.
Полагая, что Фрэнку вовсе незачем знать эту тайну, Эсмонд настойчиво просил свою госпожу не открывать ее сыну. Но принц по дороге из Дувра рассказал бедняге все.
— Лучше бы он попросту убил меня, кузен, — говорил Фрэнк, — я всегда знал, что ты — самый лучший, самый отважный и самый добрый из всех людей на свете (так говорил восторженный мальчик), но мне и в голову не могло прийти, чем я тебе на самом деле обязан, и я положительно не в силах вынести всю тяжесть этой мысли.
— Я заменяю тебе отца, — ласково сказал мистер Эсмонд, — а разве отец не властен отказаться от своих прав в пользу сына? Охотно отрекаюсь от грошовой короны и уступаю тебе Брентфордское королевство. Полно, брось плакать; я против тебя ни ростом, ни лицом не вышел, и, уж конечно, из нас двоих ты куда больше годишься в виконты. — Но Эсмонду своими шутками нескоро удалось успокоить юношу; волнение, им владевшее, находило себе выход то в клятвах и заверениях, то в горьком смехе, то в бессвязных и пылких речах; он непременно захотел встать на колени перед Эсмондом и поцеловать ему руку, просил и умолял потребовать от него чего-нибудь необычайного — чтобы он пожертвовал своей жизнью или убил кого-нибудь, одним словом, чего-нибудь такого, что неоспоримо доказало бы его благодарность за проявленное Эсмондом великодушие.
— Кор… _он_ смеялся, когда рассказывал мне это, — сказал Фрэнк, указывая на дверь, за которой спал его спутник, и понижая голос: — А по-моему, не следовало ему смеяться. По дороге из Дувра он все говорил о тебе — по-французски, конечно, — о том, как ты приезжал к нему в Бар, называл тебя le grand serieux [104], Дон Беллианис Греческий и еще придумывал разные прозвища; передразнивал тебя (вспомнив это, Каслвуд невольно рассмеялся), и, надо сказать, довольно удачно. Ему все смешно. Непохож он на короля, Гарри; вот в тебе, по-моему, куда больше королевского. Он словно совсем не думает о том, какую игру мы затеяли. Он ни за что не хотел уезжать из Кентербери, потому что ему там приглянулась служанка в: трактире, и я с трудом уговорил его ехать дальше. У него в Шайо есть домик, где он прячется от глаз королевы и живет по целым неделям, притом в самом дурном обществе, — продолжал Фрэнк строго и неодобрительно. Нечего смеяться, я теперь уже не тот легкомысленный юноша, каким ты меня знал; да, да, меня наставили на путь истинный, — и Каслвуд набожно осенил себя крестным знамением.
— Ты мой милый, хороший мальчик, — сказал полковник Эсмонд, тронутый простодушием молодого человека, и Каслвуд всегда будет домом настоящего джентльмена, покуда там живет мой Фрэнк.
Впечатлительный юноша совсем было собрался еще раз броситься на колени в приступе благодарности, но в это время из комнаты, где почивал наш августейший спутник, послышался сонный голос, взывавший:
— Eh, La-Fleur, un verre d'eau [105], и вслед за тем его величество, зевая, показался на пороге. — Черт бы побрал ваш английский эль, — сказал он, — такая крепкая штука, ma foi [106], что у меня от него голова закружилась.
Эль действовал на наших лошадей лучше шпор, и мы так быстро проскакали весь оставшийся путь до Лондона, что с наступлением сумерек были уже в Кенсингтоне. Слуга мистера Эсмонда остался в Рочестере, чтобы позаботиться об уставших лошадях, нам же были поданы свежие. Дорогою полковник, едучи рядом с принцем Уэльским, подробно рассказал ему обо всех своих действиях, назвал имена друзей, которые посвящены были в тайну, и тех, кому принц вполне мог довериться, а также всячески умолял его королевское высочество соблюдать величайшую осторожность, ничем не выдать себя прежде, чем наступит пора открыто явиться перед своим народом. В Лондоне, по словам Эсмонда, полно сторонников принца; десятки людей состоят в деятельной переписке с Сен-Жерменом; якобиты, тайные и явные, имеются повсюду: высокопоставленные особы и безвестные горожане, придворные и члены парламента, священники и купцы из Сити. У принца есть множество друзей в армии, в Тайном совете и среди государственных чиновников. Но небольшая кучка людей, задумавшая смелый шаг, для осуществления которого и решено было привезти брата королевы на родину, считает особенно важным сохранить его пребытие в тайне до тех пор, пока не наступит подходящий момент; нужно, чтобы его появление одинаково ошеломило и друзей и врагов; тогда враги, застигнутые врасплох, не успеют сплотиться и приготовиться к отпору. Что же до друзей, то их мы опасались едва ли не более, чем врагов. Всяческие сплетни и небылицы, которые передавались из Лондона в Сен-Жермен якобитскими агентами, уже нанесли неисчислимый вред делу принца и не раз вводили его самого в досаднейшее заблуждение, и от этой-то опасности участники настоящего предприятия [107] и хотят предостеречь того, кто должен явиться в нем главным действующим лицом.
Под вечер путники достигли Лондона и, оставив лошадей на почтовом дворе против Вестминстера, переправились на пароме через Темзу, туда где их уже дожидалась карета леди Эсмонд. Спустя еще час мы прибыли в Кенсингтон, и хозяйка дома обрела наконец долгожданную радость — после стольких лет разлуки вновь прижать к сердцу сына, который, со своей стороны, при всем свойственном ему легкомыслии, всегда хранил самую нежную привязанность к матери. От этого непосредственного выражения своих чувств ее не удержало ни присутствие слуг, ни то обстоятельство, что спутник лорда Каслвуда также вступил уже в дом. Эсмонду пришлось по-французски напомнить ему о необходимости снять шляпу; Батист, с поистине непостижимым легкомыслием то и дело забывал свою роль; еще по дороге в Лондон отдельные слова и фразы чужеземца, замечания, оброненные вскользь и обнаружившие полнейшее незнание страны, которою он, явился управлять, не раз болезненно задевали чувства джентльменов, составлявших его эскорт; и каждый из них не мог не признаться себе, что, пожалуй, принцу следовало бы вести себя иначе; что и веселый смех и легкое — чтобы не сказать непристойное — содержание его беседы едва; ли приличествовали такой высокой особе и в столь торжественных обстоятельствах. И вместе с тем мы знали, что в нужный час он умеет явить и достоинство и величие. Все мы были свидетелями его отважного поведения на поле боя. Эсмонду довелось однажды прочесть копию собственноручного письма принца, писанного, когда английские друзья стали уговаривать его отречься от своей религии, и мужественный и исполненный достоинства тон его отказа произвел неизгладимое впечатление на полковника.
Замечание, сделанное мистером Эсмондом, заставило мсье Батиста слегка покраснеть, но он тотчас же снял шляпу и сказал:
— Tenez, elle est jolie, la petite mere; Foi de Chevalier! elle est charmante, mais l'autre, qui est cette nymphe, cet astre, qui brille, cette Diane, qui descend sur nous? [108] — И, сперва отступив на шаг, он тотчас же бросился вперед, навстречу Беатрисе, которая в эту минуту спускалась с лестницы. Она, впервые за этот год, сняла дома траур; на шее у нее сверкали бриллианты, подаренные полковником, — согласно уговору, она должна была надеть их в день приезда короля; и сама она походила на королеву в лучезарном блеске и поистине царственном великолепии своей красоты.
