научила терпению, которым, обладающая взрывным характером девушка похвастаться прежде не могла.
— Катюха, зацени, какую я древнюю песню надыбал, — Ванька навис над ее плечом, и Катя увидела, как его цепкий взгляд словно сканером прошелся по появившейся из-под земли табличке, наверное, самой большой находке на этом участке раскопок древнего Двиграда. И этот взгляд: жадный, оценивающий, сдобренный изрядной долей азарта, совсем не сочетался с тем раздолбайством, которое он так старательно демонстрировал окружающим.
— Древность — это вот здесь, а у тебя в наушниках… я даже не знаю, как это назвать, — Катя поежилась. Вместе с холодом в последнее время ее не покидало чувство, что за ними кто-то наблюдает, оценивает каждое их действие, каждое движение, даже эту пуховую шаль, оценивает их самих, словно препарируя, проникая в самую душу. Кто-то могущественный и равнодушно-холодный, безразличный к возне живых людей. Но, несмотря на его равнодушие, ему совсем не нравится, что люди пытаются раскопать останки чего-то древнего и малопостижимого для современного человека, пытаются проникнуть в тайны прошлого, которые, возможно, должны остаться там, в земле и ни в коем случае не извлечены на свет божий.
— Да ты только послушай:
Катя-Катерина, эх, душа
До чего ж ты Катя хороша
Ягода-малина, Катя-Катерина…
Классно же.
— О, Господи, лучше заткнись, — простонала Катя и снова присела на корточки, взяв в руки кисть, которой она так старательно очищала найденную табличку.
— Я-то заткнусь, но тебе же самой будет скучно, — и Иван отошел от нее к своему сектору, чтобы продолжить очищать фрагмент стены, на котором углядел нечто интересное. Он очищал этот участок уже три дня и вот, наконец, сегодня на ней начали проявляться символы, наполовину стертые, но некоторые вполне читаемые. — А я знал, что здесь что-то написано, — пробормотал он. — Возьми, Ваня, с полки пирожок за старание. Катюха, тебе софит очень нужен?
— Пока нет, можешь разворачивать, — задумчиво произнесла Катя, разглядывая проступившие на табличке знаки. — Ничего не могу разобрать, что это за язык? — Иван развернул штатный софит, направив световой пучок на свой объект, и в Катином секторе сразу же стало темнее. А еще начали появляться какие-то тени, от которых по и так заледеневшей спине пробегал холодок. Чтобы хоть немного отвлечься от сковывающего по рукам и ногам липкого страха, который внезапно окатил ее с головой, Катя решила поговорить, так как звуки их голосов заставляли отступать животный, первобытный и, вроде бы ничем необоснованный ужас туда, к стенам, откуда и появлялись те жуткие тени, заставляющие ее съеживаться, словно она хотела стать в два раза меньше, чтобы они ее не заметили и пролетели мимо. — Вань, а тебе не обидно, что нас взяли на эти раскопки не потому что мы реально умнее половины нашей группы, а только потому, что мы единственные из аспирантов владеем довольно уникальными древними языками и были готовы работать почти что за еду?
— Да плевать, — пропыхтел в ответ Ванька. — Зато вместе со знаниями уникальных языков, мы нароем кучу уникальной информации для диссера. Да и к Головину можно потихоньку подмазаться, чтобы он у нас бесплатным рецензентом стал. Потому что я не знаю, как ты, может быть, ты богатого спонсора нашла, а у меня лишних денег нет. Хорошо еще, что пока из общаги не гонят.
— Ну, ты-то, может, и нароешь информацию, а тема моей диссертации — Сфорца времен Сикста IV. И что я могу нарыть по ним здесь, я даже не представляю, так же как не представляю, кого нужно убить, чтобы меня пустили в архивы Ватикана, — фыркнула Екатерина.
— И где же ты так согрешила, что тебе подсунули такую тухлую тему? В итальянцах того времени можно шею свернуть и свихнуться, пытаясь разобраться, что к чему. Причем, вся инфа зависит только от того, какую именно партию поддерживал летописец. Ты подумай насчет спонсора, мало ли, может найдешь папика, который тебе пропуск в архивы Ватикана купит за красивые глазки, и убивать никого не придется. — Девушка окинула его злобным взглядом, который Ваня так и не увидел. — Да, и не впадай в уныние раньше времени, мы можем наткнуться на что угодно, где угодно, и выдать потом за грандиозную находку, — пробормотал Иван. — Черт, а ведь тут, похоже, как раз твоя тема, зацени, — Катя неуверенно покосилась на Ваньку, бывшего одногруппника, с которым вместе поступила в аспирантуру на исторический факультет родного университета. Он никогда не упускал шанса как-то ее поддеть во время их учебы, и теперь она тоже ожидала подвоха. — Да поднимай задницу, что ты расселась? — выглядел Ванька предельно серьезным. — Или я совсем головой ушибся, или здесь то ли итальянский изображен, в одном из своих ста пятидесяти диалектов, то ли какая-то слишком уж замудренная латынь.
— Да ладно, итальянский в Двиграде? — Катя встала и, посмеиваясь, подошла к очищенной стене этой, предположительно, гробницы. — Ни хрена себе, точно итальянский. — Едва виднеющаяся надпись была действительно сделана на итальянском. Она часто прерывалась и была неполной, но кое-что ей разобрать удалось. — Это даже не чистый итальянский, а какая-то дикая смесь латыни со словами тосканского диалекта, да еще и флорентийский поддиалект присутствует. — Катя проводила по буквам, складывающимся в слова, пальцем, затянутом в перчатку, и читала, сразу же переводя, оставляя в оригинале лишь те слова, которые сейчас без словарей не смогла перевести. — Быть вираго — позор для женщины… Повторится… Сквозь реку, века, нет-нет, время, точно, время. Анасирмос… повторить, веря в сказку… Уйти, не найдя счастья. — Она закончила и повернулась к Ивану. — Что это такое, что за бред?
— Если подбирать, то… — Иван задумался, затем сказал. — Ну не знаю, что-то вроде: «Если верить в сказку и сквозь время повторить анасирмос, что станет вигаро — позором для женщины, то можно уйти, так и не найдя счастья». Ну, как-то так. Лично я бы так перевел.
— Мне кажется, что ты ошибаешься, — Катя покачала головой. — Скорее тут о том, что, веря в сказки, и сквозь время повторяешь одни и те же ошибки, из раза в раз… и это всегда плохо заканчивается.
— Ну, можно и так сказать, — пожал плечами Иван. — А ты что нашла?
— Да не знаю, вроде старославянский, но не могу разобрать, — Катя протиснулась между стеной и практически навалившимся на нее Ванькой и опустилась на колени перед «своей» табличкой. — Разверни софит, а то ни черта не видно.
Иван кивнул, ловким, отработанным движением развернул софит, направив свет прямо на табличку. После чего сел рядом с Катей, голова к голове.
— Так,
