Я послала Карлу письмо, в котором сообщала, что Генри слишком легкомыслен, что он предпочитает проводить время в играх со сверстниками и что его следовало бы отправить в какое-нибудь тихое место, где ничто не отвлекало бы его от занятий. А можно ли найти место лучше Понтуаза, где за успехами мальчика мог бы следить наш добрый друг настоятель?
Я не могла сразу разлучить Генри с Лоуэллом, ибо Карл заподозрил бы неладное, если бы узнал, что мальчик уехал без своего любимого наставника. Однако в католическом монастыре господин Лоуэлл, должно быть, чувствовал себя неуютно и потому легко согласился с моим предложением посетить Италию, где, как я знала, он давно мечтал побывать. Когда он наконец отбыл, я вздохнула с облегчением. Однако я не знала, что накануне своего отъезда он поговорил с Генри, объяснил ему, какие побуждения движут мною и настоятелем, и призвал его оставаться твердым и не поддаваться ни на какие уговоры, пока он, Лоуэлл, не сообщит королю о том, что происходит.
Монтегю написал мне, что надеется вскоре переубедить мальчика. Он рассказывал Генри, какие возможности откроет перед ним обращение в католическую веру. Ему, Генри, герцогу Глочестерскому, в чьих жилах течет кровь королей Англии и Франции, была бы очень к лицу кардинальская шапочка. Однако Генри, по-видимому, не разделял мнения аббата.
«Ваш сын обладает весьма сильной волей, – признавал аббат в своем послании, – он говорит, что не может опровергнуть мои доводы, но знает: он поступает верно, именно так, как ожидает от него брат-король и как завещал ему отец».
Шли недели; Монтегю был все настойчивее, а Генри – все упрямее. Наконец мальчик в письме попросил у меня разрешения вернуться в Париж, и я, понимая, что удерживать его в монастыре бесполезно, согласилась.
Когда он приехал, я заметила пролегшую у его рта жесткую складку. Вылитый брат Карл! По иронии судьбы свою решительность мои сыновья, должно быть, унаследовали от меня же.
Я была вне себя, когда узнала, что, оказавшись в Париже, Генри первым делом написал епископу Козину и попросил у него совета, как ему отвечать отцу Монтегю, если тот вновь станет искушать его. Козин был ярым протестантом. Мой покойный супруг прислал его во Францию, чтобы он стал духовным пастырем всех тех живущих в Париже британцев, которые принадлежали к англиканской церкви. Епископ пользовался большим уважением своей паствы. Вначале я думала, что мне удастся обратить в католичество и его, ведь в Англии его не привечали, так как он столь же резко выступал против пуритан, как и против моих единоверцев. Он любил пышные обряды, как в свое время любил их архиепископ Лод. Но если Лода это погубило, то Козин процветал. Однако и здесь он остался непримиримым врагом католицизма, и мои надежды не оправдались.
То, что Генри обратился к нему за помощью, напугало меня. Необходимо было что-то предпринять!
Я опять отправила мальчика в Понтуаз, но теперь при нем были записки, полученные им от Козина, что только укрепило моего сына в упорстве. Ввиду этого я решила перевести его в иезуитскую коллегию в Клермоне. Для Генри это было настоящим ударом, и он принялся упрекать меня:
– Лучше бы мне оставаться пленником круглоголовых в Кэрисбруке! – кричал он. – Там по крайней мере меня не заставляли бы идти против моей совести.
– Ты испорченный мальчишка, – отвечала я. – Когда-нибудь ты будешь мне благодарен, ибо увидишь истинный свет.
Утром того дня, на который назначен был его отъезд, прибыли посланцы короля с письмами для меня и для Генри. Карл обвинял меня в том, что я забыла свое обещание. Но особенно неприятно мне было прочесть письмо, которое получил Генри. Он не мог удержаться от того, чтобы не показать мне его.
«Королева, – писал Карл, – будет всеми силами пытаться обратить Тебя в свою веру. Но если Ты ее послушаешься, то можешь никогда больше не увидеть ни Англии, ни меня. Своим отступничеством Ты огорчишь не просто любящего Тебя брата, но своего короля и всю страну. Мне сообщили, что Тебя собираются отправить в иезуитскую школу. Приказываю Тебе не соглашаться на это ни под каким предлогом».
Итак, мой план рухнул. Дочитав письмо, я отбросила его в сторону и крепко обняла Генри.
– Дорогое мое дитя, – сказала я ему, – я думаю только о тебе! Нет ничего важнее спасения души!
– Вы правы, матушка, – ответил упрямец. – Именно поэтому я никогда не изменю той вере, в которой был крещен, тем более что это вера моей страны и моего короля!
Его глаза яростно сверкали.
– Да как ты смеешь противоречить матери?! – вскричала я.
– Я делаю лишь то, чего требует от меня король и родина, и не хочу идти против своей совести! – твердо заявил мальчик.
Господи, кто научил его так говорить? Наверное, этот Козин.
– Отправляйся к себе, – приказала я, – я пришлю к тебе отца Монтегю. Ты должен его выслушать.
– Я устал от его речей! – пожаловался Генри.
Я не совладала с собой. Непочтительный сын, дерзкий мальчишка, ради счастья которого я готова была отдать жизнь! Карл, Джеймс, Мэри – все они против меня. И вот теперь Генри… Генри, который слушается только своего старшего брата!
Вне себя от ярости я закричала:
– Если ты не станешь католиком, ты мне больше не сын!
Генри удивленно посмотрел на меня.
– Да-да! – воскликнула я. – Ступай прочь! Я не желаю тебя видеть, скверный мальчишка!
Генри молча поклонился и покинул комнату. Несколько дней я не встречалась с ним и так расстроилась, что решила отправиться в Шайо, чтобы там в тишине и спокойствии все хорошенько обдумать. Мне было невыносимо больно глядеть на рыдающую Генриетту. Она так радовалась приезду Генри, ей так нравилось говорить с ним о приключениях Карла и мечтать о том счастливом времени, когда он возвратит себе трон. А теперь Генри попал в немилость. Девочка не могла этого понять, а я не хотела доставлять ей лишние огорчения. Вот почему я уехала.
Когда я уже садилась в карету, ко мне выбежал Генри.
– Матушка… – тихо проговорил он.
Я видела, что он ищет примирения, и рада была бы прижать его к сердцу, если бы он только выполнил мое условие. Но мой сын все так же упорствовал. Поэтому я отвернулась от него.
В Шайо я ехала в самом мрачном расположении духа. Я обязана была показать мальчику, что значит не слушаться меня. Ведь я, что бы там ни говорили пуритане, как-никак королева Англии, а вдобавок еще и его мать.
Потом я узнала, что сразу же после моего отъезда Генри отправился на протестантскую службу. Вернувшись же, он обнаружил, что я распорядилась впредь не кормить его и велела даже снять простыни с его кровати в знак того, что в Лувре ему не место.
